О, он знал! Год‑другой несчастный юноша будет маяться со своей любовью, которая и не любовь вовсе, но лишь воспоминания о его прошлой, канувшей в небытие жизни. Ничему и никогда он не выучит это бедное существо, чуждое самой сути Нового мира. Разве некоторой степени подражания. А потом он устанет от ненужных ему забот. И тогда – или‑или. Или до конца небольшого срока, отпущенного его подруге, останется преданным даже не ей, но собственной детской наивности, как человек чести. Или вернет ее обратно в любой подходящий поселок и постарается избавиться от чувства неизгладимой вины. Что хуже – еще неизвестно. Добра тут нет и не может быть, потому что особь из клетки и человек подлинной свободы несовместимы ни в какие века и ни при каких благоприятных стечениях. Но и отнять подругу – невозможный поступок, мальчик этого не простит. Придется уступить. И как гордо берет он на себя ответственность за нее, не понимая разумом, на что идет. Объяснять бесполезно, потому что поэт и влюблен. А благородство влюбленных поэтов – порыв худшего толка, потому что неисцелим.
– Если можно, мы бы хотели все вместе поселиться здесь, в «Монаде», – мальчик опять заговорил, на этот раз просительно, и отчего‑то сделался бледным, как предрассветная тень. – Я и Аника, и вместе с нами… Фавн.
– Можно, конечно, – поспешно согласилась госпожа Понс. – В Новом мире каждый живет где ему угодно при условии, что не помешает другому. Поскольку теперь у виллы «Монада» нет больше хозяина, то лично я не вижу никаких к тому препятствий. Но в отношении Ромена Драгутина, которого вы называете Фавном, решение будет принято не сразу. Сперва необходимо провести одну небольшую процедуру, ибо мы не вправе поступать в случае с ним, как заблагорассудится.
И в этот миг заговорил тот, кого даже самый юный из присутствующих Носителей считал невозвратно изгоем:
– Желаете устроить очередное голосование по полосе? Извольте. Ничего нового я вам не расскажу.
– Вовсе не голосование, – возразила ему несколько горячо госпожа Понс. – Рядовое собрание координационного совета. И ответ, я думаю, будет для вас положительным.
– Потому что я более не угроза? Вы правы. До ваших дел мне нет никакого дела. Простите за тавтологию, – Фавн презрительно скривился, словно у него внезапно свело судорогой губы. – Я устал увещевать и предупреждать. Да и все равно. Скажу лишь напоследок. Новый мир вырвал личность из ежовых лап государства особей. Чудесно и замечательно. Немыслимо любое насилие над равным, любое ограничение человеческого самовыражения. В итоге – интеллект укротил зверя, оставив своего носителя в лютом одиночестве. Потому что Новый мир сверху донизу построен на страхе, даже когда утверждают, что это наглая ложь. Так хоть бы вы все боялись того, чего следует! Но никто ни в старом мире, ни в новом не находил в себе достаточной силы воли сознаться в собственном неразумии… Не ропщите, я не сумасшедший. И я умолкаю.
Неутомимый бес. Опять за свое. Игнатий Христофорович подумал, что ему тоже все это порядком надоело. Если Фавну охота, пускай остается в «Монаде». За мальчиком нужен присмотр, хотя бы ненавязчивый и дружеский – его и Карла, и Гортензия, так заодно старый дурень будет на виду. Втроем как‑нибудь справятся с его вороньим карканьем: Тимофею и без того придется несладко. Игнатию Христофоровичу казалось: он понимает, зачем юный поэт попросил определить ему житие на вилле. Желание искупления или добровольное самоистязание. Мальчик приговорил себя обитать в доме погибшего от его руки человека. Наверное, все вокруг ежесекундно станет напоминать о содеянном, каждая мелочь и каждый поворот, и даже голос смотрителя Поллиона. Если это плата за грех, то приговор слишком суров. Однако никто не вправе его отменить, кроме самого судьи. Но пора поговорить о главном.
– Теперь речь пойдет о том, для чего мы по преимуществу и собрались. Поселок «Яблочный чиж», с ним надо срочно решать. Если невозможно вернуть на место м‑м‑м… подругу Тимофея, то нам не остается ничего другого, как только владение № 28593875‑бис свернуть. Разумеется, прямые сородичи Тимофея подлежат исключительно переселению.
Он ждал бурю, и она грянула. Игнатий Христофорович прекрасно знал, что его рассудительные слова – лишь жалкое прикрытие страшной правды. «Свернуть владение» означало – негодная к адаптации часть населения, а таковых немало, назначена к безболезненному уничтожению. Прочих переведут в иные владения после операции глубокого гипноза. Возмущалась даже городская молодежь, которую на совещание вообще никто не звал и которая вообще никогда прежде не задумывалась о проблеме Вольера.
Барышня Вероника прижала кулачки к вискам и так сидела, повторяя: «Нет! Ой‑ой! Нет!». Гортензий нервно бегал по залу, словно ему мешали стены вокруг и мысли в собственной голове. Альда только разводила руками, мол, что поделаешь, но ведь и она не осмелилась первой произнести.
– Игнаша! Игнаша! Подумай еще раз! – это жалобно звала его Амалия.
– Черт побери, Игнат! Уж не полагаете ли вы, что кто‑то из нас добровольно возьмет отключение на себя! Я, конечно, не полезу в кусты и Гортензий тоже. Но как вы представляете в реальности подобное действие? – грозил, сидя верхом на стуле, Карл Розен, и даже веснушки тряслись на его лице от возмущения.
– Я только художник и все‑таки… – озирался по сторонам младший Сомов в поисках поддержки и, разумеется, находил ее.
Молчали лишь два человека. Мальчик Тимофей и старый Фавн. Впрочем, последний недолго. Он встал. С усилием и как‑то неловко, однако в зале неожиданно сразу наступило затишье.
– Я вернусь. Туда. И вы предадите меня публичной казни на Соборной площади в присутствии радетеля‑контролера. Это мое решение, и оно бесповоротно.
– А я давно знал, что вы, простите за выражение, полный псих! – воззрился на него в полном недоумении Карл Розен, рыжие его вихры взвились, точно медные змеи на голове Медузы Горгоны.
– А вы, кажется, тот молодой человек, который огрел меня по темени домкратом во время небезызвестных событий в Большом Ковно? За минувшие с той поры годы вы ничуть не поумнели! – жестко, даже жестоко отразил его Фавн. – Почему вы это сделали сорок лет назад? Потому что вам очень не понравилось мое «Хайль!», не так ли? Так отчего вы препятствуете мне отвратить не меньший преступный кошмар? Люди в поселке вообще ни при чем. Это я по умыслу вышел за границу в нарушение регламента и рекомендованных уложений! И это покойный хозяин «Монады» изъял не виноватую в его бедах девочку из родительского дома, чтобы удовлетворить элементарное чувство мести! Хорошо, пусть вы не считаете особей из Вольера людьми, но кто вам дал право жизни и смерти над ними вне закона, который вы сами же установили?
Как ни странно, ответом был одобрительный гул, перемежающийся пылкими восклицаниями, в коих проглядывали завуалированные сердечные ругательства.
– В поселке и так нет больше закона. А без закона и блокирующих препаратов в состоянии первобытной дикости они поубивают друг дружку, много, если в течение нескольких недель, – хмуро напомнил присутствующим Игнатий Христофорович. – И что вы предлагаете? Невмешательство? Как угодно! Я, как говорится, в этом случае умываю руки!
– Я предлагаю жертву, – скромно сказал Фавн. Однако в голосе его не было ни намека на героическое превосходство. – Я все равно сверх меры стар. Мой организм основательно разрушен на клеточном уровне за годы пребывания в Вольере. Психокинетика даст мне от силы пару лишних лет, не более того. А так вы казните меня под хорошей легендой и вернете в поселок закон. Совесть ваша да пребудет чиста, и Ромен Драгутин получит по заслугам, как вы, наверное, втайне станете считать… Не возражайте! Даже если не станете. Даже если, наоборот, приметесь жалеть. Это – решение проблемы, и отличное решение.
Всякий здесь знает, что старый ворон прав. И ты знаешь, Игнатий. Иначе ты не отмоешься до конца своих дней, какие там руки! Неужто пошлешь на убийство невинных другого вместо себя? Да и мало кто согласится на подобное грязное, хотя и необходимое дело. Свернуть поселок! Это сказать легко. Тебе сейчас обидно, что Ромен Драгутин, преступный и беглый отщепенец, оказался в чем‑то выше и лучше праведного владетеля «Пересвета». И потому, Игнатий, не позволяй, чтобы ржа точила душу твою изнутри.
– Хорошо. Это ваше добровольное желание. И лично я не против, – сказал он первым, потому что слишком представлял себе: как это быть первым. В обстоятельствах, в которых лучше вообще не быть.
– И я не против, – поддержала его Альда.
Затем согласно кивнули все остальные. Кроме мальчика Тимофея. Он весь этот недолгий промежуток траурного течения времени стоял и слушал, прислонившись к обтесанной грубо дорической колонне, опираясь затылком на выступ рельефа и разведя в стороны руки, будто прикованный у скалы Прометей. По лицу его, бескровному и недвижному, словно посмертная маска, текли в три ручья обреченные печальные слезы. И тут Игнатий Христофорович догадался обо всем. Поэт знал. Знал заранее. Может, они долго говорили со стариком, и может, мальчик не менее долго возражал и умолял, но старый Фавн был непреклонен и вынудил подыграть ему, и вместе они ломали комедию – ах, милый дом, ах, жизнь втроем! Пока не стало слишком больно. Что‑то заставило мальчика смириться, но не запретило оплакивать друга. Ведь человек, получивший доходчивое прозвище Ужас Большого Ковно, был и оставался Тимофею другом. Так что даже он, Игнатий, не смеет ныне чернить Фавна в его глазах. Ну что ж, пусть будет как будет.
– Только у меня есть одно условие! – вновь прозвучал скрипучий голос Фавна, и вновь вслед за тем наступило затишье. – Поселок «Яблочный чиж» и впредь продолжит числиться владением № 28593875‑бис под опекой нынешнего хозяина виллы «Монада». То есть Тимофея Нилова, гражданина Нового мира, в возрасте неполных восемнадцати лет. До тех пор, пока он сам не захочет это владение прекратить.
Ни один из присутствовавших не отважился гневно отказать, ни один не отважился произнести одобрительное «да». Даже он, Игнатий. Это чрезмерная ответственность и для совсем взрослого человека. Мальчик Тимофей слишком недавно вышел из Вольера и потому не понимает всю серьезность роли его владетеля до конца. Что же делать? Идиотское условие! Надо вправить старику мозги! Как это так? Подвергать ребенка страшному испытанию – едва он успел вступить в новую жизнь, тут же вешать ему камнем на шею прошлую.