После этого Джим перешел к теме Рождества, зимнего солнцеворота и тому, как церковь и разные народы издревле отмечают праздник Рождества.
– Вы знаете, что уже на протяжении многих веков нас упрекают за то, что мы совместили наш священный праздник с языческими торжествами, – сказал Джим. – Уверен, что вам доводилось слышать такие речи. В какой точно день родился Христос, никто не знает. Но для язычников древности двадцать пятое декабря всегда было большим праздником. В этот день солнце ниже всего опускается к горизонту, и народ издревле собирался в полях, в деревнях, в лесной чаще, чтобы умолять солнце вернуться в своей полной силе. Чтобы дни снова сделались длиннее. Чтобы в мир вернулось тепло, чтобы оно растопило смертоносные снега и вновь обласкало посевы на полях.
– Я считаю, что тот, кому пришло в голову объединить эти два праздника, был настоящим гением, – продолжал Джим. – Христос, родившийся в этом мире, являет собой грандиозный знак трансформации – полного перерождения, перерождения материального мира и перерождения наших душ.
Его слова поразительно походили на то, что накануне говорил о Рождестве и солнцевороте Феликс, что не удивило Ройбена и очень понравилось ему. А голос Джима и спокойная уверенность, с которой тот рассуждал о способности обновленных принять величайший из даров, возможных в этой жизни, даже слегка убаюкал его.
– Задумайтесь на минутку, – потребовал Джим и, сделав паузу, приподнял полусогнутые руки в сторону прихожан. – Задумайтесь о том, что значит обновиться, покаяться, начать все сначала. У нас, людей, такая возможность всегда имеется. Как бы серьезно мы ни заблуждались, как больно ни падали бы, мы всегда можем подняться и начать сначала. Какими бы прискорбными ни были наши заблуждения перед самими собой, перед Богом, перед окружающими нас, мы всегда можем подняться и снова двинуться в путь.
Даже на переломе зимы не бывает такого холодного и темного дня, чтобы нельзя было обеими руками дотянуться до сияющего света.
Он снова умолк, как будто хотел свериться с собственными чувствами, вновь прошелся перед алтарем и, не торопясь, заговорил:
– Именно это и означают свечи, которые мы зажигаем на Рождество, и яркие электрические лампочки, украшающие рождественские елки. Именно это и означают фестивали и веселье, всегда присущее этим праздникам, – постоянную надежду и стремление стать лучше, чем были прежде, триумф победы над тьмой, которая могла одолевать нас в прошлом, и осознание света, какого мы никогда прежде даже не могли представить себе.
Он снова умолк и обвел взглядом сидевших на скамейках прихожан. Когда он увидел глядевшего на него Ройбена, его глаза чуть дрогнули – узнал, – но он тут же продолжил проповедь:
– Что ж, не стану надолго задерживать вас здесь и убеждать покаяться. Нам всем необходимо ежедневно обдумывать свою жизнь, обдумывать то, что мы делаем, то, что мы должны делать. Необходимо, чтобы эта нить постоянно присутствовала в ткани нашей жизни. Потому-то я и хочу сказать несколько слов о странном названии из церковного календаря. Рядовое время. В этом названии сочетаются простота и возвышенность. Когда я еще мальчиком услышал: «Сегодня первый день Рядового времени», мне очень понравились эти слова. Но прежде всего я люблю их потому, что каждое время года, каждый праздник, каждое поражение, каждая надежда и каждое вдохновение, посещающие нас, зависимы от времени и проявляют себя во времени.
Мы редко думаем об этом. Зато слишком часто поминаем время всуе – время не ждет, время покажет, отметины времени, время летит! Мы не думаем о том, что время – дар. Время дает нам возможность делать ошибки и исправлять их, восстанавливаться, расти. Время дает нам возможность прощать, возвращать, поступать лучше, чем мы поступали в прошлом. Время дает нам возможность сожалеть об ошибках и отыскивать в себе новое сердце.
Его голос все больше и больше исполнялся чувства. Снова сделав паузу, он повернулся к прихожанам и сказал:
– И когда праздничные вертепы разобраны, елки вынесены из домов, гирлянды сложены на чердаках, мы обнаруживаем, что рождественские праздники завершились и началось новое величественное чудо – чистое и величественное чудо – Рядового времени. И все определяется именно тем, как мы используем это время. Схватимся ли мы за возможность переделать себя, признать свои грубые промахи и стать, даже вопреки ожиданиям, людьми собственной мечты? Ведь в этом все и дело – верно? – стать людьми своей мечты.
Он снова умолк и на пару секунд задумался. На его лице мелькнула и исчезла тень сомнения, но он тут же продолжил:
– В моей жизни был период, когда я был совсем не таким человеком, каким хотел быть. Я немыслимо жестоко поступал с другими людьми. И довольно часто ловил себя на искушении совершить еще какую-нибудь жестокость. Я поддавался этому искушению. Я проигрывал сражения с гневом и яростью. Я проиграл сражение с любовью, со священной и непререкаемой заповедью: возлюби!
Но сегодня утром, стоя здесь, я всем сердцем радуюсь тому, что время вновь развернулось передо мною и дало мне возможность каким-то образом – каким-то образом! – попытаться искупить содеянное мною. Господь открывает на нашем пути столько возможностей для этого, а за пределами этого храма так много людей, которым требуется масса усилий от всех и от каждого из нас! Он приводит к нам нуждающихся в помощи, нуждающихся в нашем служении, нуждающихся в том, чтобы мы их успокоили, чтобы мы их любили. Пока я жив и дышу, меня окружают неограниченные возможности, я благословлен ими со всех сторон. И потому я прощаюсь с Рождеством – и этим грандиозным пиром неиссякаемой щедрости – и снова возношу хвалу за великое чудо Рядового времени.
Проповедь закончилась, служба же продолжалась. Ройбен сидел и с закрытыми глазами возносил благодарственную молитву. «Он преодолел душевный разлад, он снова здесь, он мой брат», – думал он. И, открыв глаза, он позволил яркому колориту церкви с ее огромными фресками с видами Тосканы и нарисованными святыми проникнуть в него и обогреть ему душу. «Не знаю, в какую чертовщину я верю, – думал он, – но благодарю, благодарю, что он снова здесь, на алтаре».
Когда дело дошло до причастия, он выскользнул из церкви и остановился во дворе, чтобы подождать Джима на холодном свежем воздухе.
Очень скоро из церкви потянулись прихожане, а за ними появился и Джим в своей бело-золотой ризе; он пожимал руки, раздавал благословения и принимал благодарности.
Джим наверняка видел терпеливо дожидавшегося брата, но не торопился. И, прежде чем они остались наедине, прошло добрых двадцать минут. Во дворе было холодно и сыро, но Ройбена это не тревожило. Когда он в конце концов обнял Джима, тот радостно улыбнулся брату.
– Очень рад, что ты смог выбраться, – сказал он. – Знаешь, когда я посылал тебе сообщение, как-то не сообразил, что тебе нужно целых четыре часа, чтобы добраться сюда. Забыл, что ты не можешь прыгнуть в монорельс и спокойно спать до самого вокзала.
– Шутишь? – осведомился Ройбен. – Мы из-за тебя чуть с ума не посходили!
– Лучше скажи, каким образом Элтрам сумел меня разыскать. Я забился в лесную глушь неподалеку от долины Кармил, отыскал маленькую буддистскую обитель, где даже телефона нет.
– Ладно, когда-нибудь расскажу тебе про Элтрама, – ответил Ройбен. – Ну, а сейчас я так рад твоему возвращению, что даже выразить не могу. Если даже мама места себе не находила, можешь представить себе, что делалось со мною.
– Так Элтрам мне и сказал. Я что-то не сообразил, что вы будете волноваться. Но, Ройбен, мне было необходимо время, чтобы подумать.
– Это я понимаю и вижу, что с тобою все в порядке. Это я понял, как только сел на скамейку. Но все остальные тоже очень хотят в этом убедиться.
– Да, Ройбен, со мною все в порядке, – ответил Джим. – Но мне придется покинуть священство. – Он сказал это очень просто, без всяких эмоций, без малейшего драматизма. Это неизбежно.
– Нет!..
– Подожди. Сначала выслушай меня, а потом начинай спорить. Причины никто и никогда не узнает, но тебе-то она известна, и я хочу, чтобы ты хранил эту тайну так же, как я храню твою.
– Джим…
– Ройбен, нельзя быть убийцей и оставаться священником, – спокойно, но решительно перебил его Джим. – Невозможно. Когда-то меня посвятили в сан, несмотря на то что я сделал с Лоррейн – я тебе рассказывал. Но, когда я избил Лоррейн, я был запойным пьяницей – какое-никакое, но оправдание. Отнюдь не серьезное и не уважительное, но все-таки. То, что я сделал с младенцем, не было хладнокровным умышленным убийством. Это был другой грех, тяжкий, но не хладнокровное убийство, нет. – Он немного помолчал, а потом продолжил, понизив голос и склонившись к Ройбену: – А вот на этот раз у меня нет никакого оправдания. Ройбен, я прямо попросил тебя убить Фултона Блэнкеншипа и его бандитов, сказал, где его найти, дал тебе карту.
– Джим, ты не убийца, а этот человек…
– Постой. Нужно повидаться с мамой. И что-то придумать насчет того, где я был. А ты дай мне слово: не говори ей ни слова о том, что произошло, до конца дней своих. Я храню твою тайну, как того требует обет, а ты должен хранить мою.
– Конечно, – ответил Ройбен. – Мог бы и не говорить об этом!
– На этой неделе я посещу архиепископа и объясню, почему прошу освободить меня от сана. А потом в положенное время об этом известят официально. Я, конечно, не могу рассказать ему все о том, каким образом Блэнкеншип и его компания покинули этот мир, но в этом и нет необходимости. Достаточно будет сказать, что очень этого хотел, говорил другим, что я этого хочу, и просил помощи. А больше я ничего не скажу. Могу сказать, что послал людей, чтобы они расправились с Фултоном Блэнкеншипом, и что эти люди не имели отношения к правоохранительным органам. Но скажу я это на исповеди, так что он будет иметь право пользоваться полученной информацией, но не сможет никому ее передать.
Ройбен вздохнул.
– Джим, они же приговорили тебя к смерти. Они могли убить твоих родных!