– Бардак, ужас какой, – заворчал дядя.
Я открыл нараспашку окно, впуская прохладный вечерний воздух и надсадный звук подстанции. Затем сходил за ведром с тряпкой, нашел упаковку плотных мусорных пакетов и принялся за уборку.
И практически сразу провалился в транс. Очнулся физически уставшим, но морально отдохнувшим. Офис был вычищен, дядя уже спал в одной из двух переговорок, укрывшись старым вытертым пледом.
Я вынес шесть пакетов с мусором, затем сел в машину, набил трубку и закурил – второй раз за день, а ведь раньше обходился разом в неделю…
После того как покурил, завел машину и поехал в больницу. Из анклава меня выпустили без вопросов, но смотрели пристально.
В больнице я легко нашел Гошу Володиевича, он в ординаторской на общей речи распекал пару девушек – видимо, ординаторов. Суть я не уловил, потому что едва я открыл дверь, как он замолчал.
– А, помню тебя, – указал он на меня пальцем. – У тебя здесь жена, Айранэ, лежала.
– Лежала? – уточнил я, холодея.
– Она стабильная, приезжала ваша бабка, ну, такая, прямая и громкая, выматерила тут нас всех, и тебя, и твою мать, и увезла Айранэ.
– Баба Агни, – опознал я по описанию. – Хранительница очага в клане, с женской стороны.
– Сколько у вас народа в семье? – уточнил Гоша Володиевич.
– Около семидесяти человек, – ответил я. – Чуть больше половины женщины, чуть меньше – мужчины.
– И за сколько лет так разрослись?
– За двести, – ответил я. – Только мы не разрослись. Мы откололись. Несколько семей в клане торжковских князей поддержали революцию. Клан нас проклял, потом гражданская война, наша сторона победила, переехали сюда. Моя прапрабабка была президентом дистрикта. Дед тоже должен был стать, но его зарезали накануне выборов. Министров, начальников департаментов и тому подобного в каждом поколении полно.
– Белая кость, – легко признал Гоша Володиевич. – Мне сложнее, я в нашем клане первый. А там уж, лет через двести, пусть устраивают революции, откалываются, занимают министерские посты. Мое дело – начать.
И он подмигнул мне.
А я – ему.
Мы пожали друг другу руки, и через сорок минут я уже въезжал в анклав.
– Зачастил, – сказала на общей офицер самообороны.
– Понравилось мне у вас, – ответил я.
– Да, скоро будет весело.
По тону, мрачновато-предупреждающему, я понял, что она имеет в виду Бурю.
Еще через двадцать минут я сполоснул лицо и устроился на диванчике во второй переговорке.
Лег, не раздеваясь, и несколько минут не мог понять, что мне мешает, пока не осознал: впервые за много лет я ложусь спать в «уличном», последний раз я такое себе позволял в княжеском колледже после большой пьянки.
Но усталость взяла свое, и вскоре я спал.
Самое странное пробуждение в моей жизни – я проснулся от того, что гладили мою руку. Сознание включилось не сразу, некоторое время бесновалось мое подсознание, которое внезапно придумало жуткую историю.
О том, как я прошел цикл операций и гормональной терапии и с помощью искусственного оплодотворения забеременел. При этом выжил, а затем родил, и вот сейчас мой ребенок, почему-то девочка, – хотя, конечно же, мужчины даже в теории могут родить исключительно жогов, которые скорее мальчики, чем девочки, а на самом деле нечто совсем иное, – робко и ласково гладил меня по руке.
И я, с одной стороны, понимал, что получил то, что искал, – истинную, настоящую любовь без всяких оговорок, а с другой – осознавал, что этим шагом предал все то, чем жил до сих пор, и шагнул в пропасть ради вот этих мгновений полета.
Причем во сне я испытывал непередаваемую нежность к дочери, а звали ее Азура, и, находясь на грани между сном и пробуждением, я сказал:
– Я люблю тебя, Азура.
И тут же получил пощечину, а над ухом защебетала Раннэ, а мой телефон произнес:
– Кто такая Азура?
К этому времени я кое-как проснулся, еще не полностью, но сон стремительно ускользал.
– Какая Азура? – уточнил я.
– Ты сказал, что любишь ее!
Раннэ, не ожидая ответа, схватила свой телефон и с поразительной скоростью, едва отрывая палец, начала что-то печатать.
– Это был сон, – сказал я. – Мне приснилось, что я родил ребенка. Девочку. Ее звали Азура.
– Бред. Бред-бред-бред-бред! – отозвался телефон на неразборчивую речь Раннэ. – Но все сходится. Единственная Азура на весь Славянский Союз – старая кляча в древлянском княжестве, ей уже лет сорок, а то и больше!
– Ты ударила меня… Из ревности?
Постепенно просыпаясь, я вдруг осознал: Раннэ здесь быть не должно. Да, это ее офис, и у нее наверняка есть второй комплект ключей, но что она здесь делает?
А еще – ревность! Это чувство, которого я как представитель высшего класса практически не знал и не испытывал, чаще всего встречалось мне в литературе и фильмах для низших, которые я изредка смотрел, чтобы скоротать скучный вечер.
Прямо об этом не говорилось, но подразумевалось: почти все низшие собирались в однополые компании, и многие в молодости проходили через этап самопознания, когда был один – а то и несколько, последовательно – «самый лучший друг».
В среде высших об этом, конечно же, говорили с презрением и обязательно показывали: мы не такие, мы не животные, мы – за разнополые связи. Нормальный секс возможен только между мужчиной и женщиной, потому что только он может привести к зачатию и именно на нем стоит цивилизация.
Но пропасть между мужчинами и женщинами не позволяла нам стать по-настоящему близкими. То есть были, конечно, легенды и байки – про Тиму и Авениру или про Васю и Арентию, о том, как они смогли перейти какой-то невидимый рубеж близости и стали чем-то большим, чем просто муж и жена, но это воспринималось скорее как пропаганда, как сказка, чем как настоящая история про людей, живущих рядом с нами.
И потому я так сильно удивился.
– Нет! Нет, конечно, как ты мог подумать! – возмутилась Раннэ. – Ты же не близкий друг. Ты же мужчина! Ох нет…
На некоторое время она замолкла, потом прикоснулась сухой горячей ладонью к моей щеке, провела медленно вниз, к ключице, под рубаху и там до боли сжала мою грудь, не переставая глядеть мне в глаза.
– Я не понимаю, как я могу что-то к тебе испытывать, – сказала она, продолжив медленно гладить меня. При этом движения ее руки меня будоражили. – Ты ведь не женщина. Мужчины – для продолжения рода. Чистая физиология.
– Для высшего класса это единственный путь, – ответил я. – И мы считаем, что секс со своим полом – это физиология. Атавистические инстинкты, животное начало. Грязная физиология.
Пока я говорил, Раннэ медленно, словно ее притягивало, а она уже не могла сопротивляться, склонялась надо мной и, едва я закончил речь, поцеловала меня.
Ее губы были сухими и горячими, при этом одновременно мягкими и сильными, ее язык словно искал ответы – и я попытался дать их ему.
– У меня никогда не было своего мужчины, – сказала она на вдохе, оторвавшись от меня на мгновение.
И я вспомнил бабушку Арташи и ее любовника – Саню. Пожалуй, они единственные из всех окружающих меня действительно были вместе, то есть у нее был он, а у него – она. Все остальные жили на своих половинах и просто встречались время от времени, когда того требовали супружеский час или семейные дела.
Но сейчас все было иначе. Я точно знал, что в данный момент Раннэ со мной не потому, что так правильно. Не из-за супружеского часа, не из-за гормональной бури, которую надо как-то пережить. Не потому, что господин президент оплатил сорок баннеров на тему «Спите с противоположным полом, спасите цивилизацию».
Я был ей интересен, и она не понимала этого в себе, но и не могла с этим бороться.
Момент, когда мы скинули одежду, не отложился в памяти. Вот только что мы целовались, довольно целомудренно гладя друг друга, а в следующий момент я прижимаю ее предплечья к кожаному офисному дивану, а сам медленно вхожу в нее, глядя на то, как ее лицо искажается очаровательной гримаской предвкушения.
– Не так! – шепнула она через мгновение.
Где-то на краю сознания мелькнула мысль, как это дико – слышать и не понимать сказанного ею, но через мгновение получить перевод, благодаря телефону, когда уже интуитивно знаешь, чего именно она хотела.
Мы перевернулись, и теперь Раннэ была сверху. И она совсем не торопилась насадиться на меня полностью – ее скорее интересовали собственные ощущения. Она словно играла со мной, но я чувствовал – для нее это момент самопознания, секс, который меньше, чем секс, – и одновременно гораздо больше.
Пару минут она экспериментировала с положением, с глубиной, при этом опираясь на мои плечи, а затем – довольно болезненно – на грудь. Это она почувствовала почти сразу и перенесла вес на чресла, насаживаясь полностью и вызывая у меня короткий стон наслаждения.
– Тебе тоже нравится? – спросила она, разрушая отчасти магию.
– Безумно, – ответил я. И дальше честно признался: – Борюсь с желанием перевернуть тебя лицом вниз и взять самый высокий темп, какой смогу.
– Подожди немного… Еще немного…
Она раскачивалась на мне, закусив губу, то прикрывая глаза, то распахивая их как можно шире и внимательно глядя на мое лицо.
Во мне боролись две половины – одна переполнялась нежностью и хотела гладить, не меняя темпа и положения, а вторая требовала немедленно, жестко, возможно, даже грубо перевернуть ее и показать, кто же ведет в этом танце.
Я гладил – но был все время на грани, словно внутри меня сидел дикий зверь, а цепь, которой он прикован к клетке, все время истончается.
– Сейчас! – простонала Раннэ, и я понял ее до того, как телефон перевел.
Цепь лопнула, животное вырвалось, заполняя меня, и дальше были только ярость, страсть и ощущение того, что все так, как должно быть.
Потом мы лежали рядом, а я понимал, что диван на двоих, конечно же, не рассчитан. Нам приходилось плотно прижиматься друг к другу. При этом я пытался гладить ее по предплечью, а она меня – по щеке.