– Слышу, деда. – Голос у жога был нутряной, глубокий и низкий. По голосу я представил бы древнего коренастого старика – но никак не пацана. – Ты меня не любишь. А я тебе родной. Я тебе семья.
– Ты слишком опасен, – ответил дед Митяй и отключился.
Едва съехав с автомагистрали в город, я потерял ощущение всемогущества. Это было как гнать на всех парах, обгоняя остальных в потоке, и вдруг потерять обороты, плетясь вместе со всеми со скоростью черепахи.
– Привет, братик, – сказал сзади Ягайло. – Папа говорил мне о тебе. Ты хороший. Я тебе помог, но не сильно, я еще слабый.
В голове у меня все смешалось, словно витраж разбился на тысячи осколков и сейчас собирался обратно.
Теперь я знал, что Ягайло на самом деле красивый. И классный. И – лучший брат на свете. Что мой дядя Сема – требовательный и иногда занудный, но при этом очень верный и очень надежный.
И точно так же я знал, что никогда не подведу их.
– Не надо этого, – сказал я.
– Это бессознательное, – ответил за Ягайло дядя. – Он не контролирует. То есть какие-то вещи он может осознанно применять, но именно вот это вот – оно базовое. На уровне запахов, феромонов.
– Тебе страшно, ты меня боишься, – сказал Ягайло. – Из-за того, что я вот такой. Но я не виноват. Я таким родился.
– Ты ни в чем не виноват, – горячо уверил его дядя, и в этот момент я понял, что у них этот разговор длится вечно, сейчас – лишь краткий его эпизод.
– Я не такой, и потому меня не любят, – уперся Ягайло. – Но я не могу стать таким, как все. Я могу сделать так, чтобы меня любили, но только те, кто рядом.
– Этого достаточно. – Дядя почти ворковал. – Надо просто общаться только с теми, кто рядом. Этого достаточно.
Тем временем я подъехал к анклаву, шлагбаум перед нами подняли, едва посмотрев внутрь. Машина со слежкой и милицейский микроавтобус остались в городе, не рискуя соваться в женский район накануне Бури.
Судя по стихающему гулу, сопроводив нас до анклава, вертолет тоже решил, что его миссия выполнена, – и ссориться с женщинами, преследуя нас на территории самообороны, никто не будет.
– Ты это предвидел? – уточнил я у дяди, затормозив, едва въехал за шлагбаум: перед нами медленно ползла процессия из полутора десятка фургонов со скоростью не больше пяти километров в час.
– Все пошло не по плану, – ответил он. – Все должно было произойти не так. Я собирался незаметно забрать Ягайло, пересидеть пару ночей в анклаве и с помощью доверенных людей переправиться через киргизские степи в Кашмир, где Ягайло приняли бы таким, какой он есть. Но меня арестовали, я потерял время. Ты вообще оказался тут из-за чужих козней. То есть все понятно – Анаит подставляют через тебя и меня, а я вынужден латать дыры и догонять поезд, который с каждым мгновением все дальше и дальше.
– И что теперь? – спросил я.
– Нас всех убьют, – спокойно ответил Ягайло. – Вопрос только как и когда.
Его голос – независимо от того, что именно он говорил, – успокаивал. И смерть уже не казалась чем-то страшным или даже неприятным.
Ну, убьют так убьют, все ведь умирают в конце концов.
– Не поддавайся, – сказал дядя. – Попробуй выработать критическое отношение к голосу Ягайло.
– Папа! – возмутился жог.
– Ты еще ребенок! – вспыхнул дядя. – То, что ты наслушался от патагонских шаманов всякой чуши, не значит, что ты должен внушать ее единственным людям, которые могут тебя спасти! План у нас простой, но очень опасный. Буря длится от четырех до восьми часов, время гормонального безумия, когда секс и насилие выплескиваются на улицы. В этот период часть обезумевшей толпы из анклава пытается вырваться в город, и, по статистике, нескольким небольшим группам – удается.
– Их ловит милиция, – подтвердил я. – Усыпляют газом.
– Они не скрываются, потому что безумны, – продолжил тем временем дядя. – Нас в это время ждать не будут. Мы прорвемся вместе с Бурей, а потом скроемся за пределами анклава. И у нас будет несколько часов для того, чтобы покинуть дистрикт, пока милиция считает, что мы заперты Бурей.
– Папа, ты чего-то недоговариваешь, – сказал Ягайло.
– Да, Яго, недоговариваю, – согласился дядя. – Женщины во время Бури не чувствуют таких хейсов, как я, они видят вместо нас пустое место. Но если вдруг поймут, что я рядом, то постараются меня уничтожить. Я для них – невидимый враг, интуитивный. Но что еще страшнее – у них просыпается ненависть к жогам. И если они почувствуют тебя, то, скорее всего, разорвут на части, а потом на части разорвут тех, кто разрывал тебя. Я читал доклад о том, как женщины во время Бури в Токио нашли жога… Погибло около четырехсот женщин, а от мальчика не осталось ни одного фрагмента больше мизинца.
В этот момент у машины, за которой мы ехали, чуть отодвинулся в сторону задник тента, и я увидел внутри мужчину в оранжевом ошейнике.
Такие неснимаемые штуки носили только осужденные за особо опасные преступления – те, кому не предлагали отработать часть срока в лупанарии за быстрое освобождение.
Но ходила легенда, что им предлагали «Право Бури» – выпустить их в начале Бури в анклаве. Добровольно или же принудительно – не знал никто, точнее, те, кто знал, не рассказывали. Я полагал, что там тоже была некая градация – самым отъявленным преступникам и мерзавцам вариантов не давали, а тем, кто был плохим парнем, но все же не совсем уж чистым злом, могли и предложить выбор.
Буря не должна быть «холостой», то есть в анклаве должны быть мужчины, хотя бы несколько. И вот эти, с оранжевыми ошейниками, становились сакральной жертвой, которой общество расплачивалось за право спокойно пережить еще один неистовый праздник.
Метров через пятьсот фура перед нами отвернула в сторону, и теперь мы ехали за другой, которая вскоре встала, перегораживая проезд, и несколько крепких молодых девок начали разгружать ее, при этом что-то напевая. Я включил переводчик на телефоне, и он как-то безэмоционально, речитативом выдал:
Эх, грянем
Да снова
Заветное
Слово,
Снимая
Покровы
До самой
Основы.
– Они почти в Буре, – прокомментировал дядя. – Чтобы не свалиться в Блеск раньше времени, они входят в транс, очень похожий на мужской. Рассуждать и принимать какие-то сложные решения они уже не могут, но зато вполне способны продолжать простые действия. Но транс нуждается в чем-то вроде поддержки и синхронизации, и они поют… Вот это.
Фура была большой, но разгрузили ее очень быстро – молодые женщины, судя по всему, действительно вошли в транс и синхронизировались между собой, потому что довольно тяжелые коробки и ящики они кидали, почти не глядя, и точно так же ловили и складировали.
Один из нижних ящиков в штабеле треснул, и из него выкатилось яблоко.
– Во время Бури просыпается аппетит, поэтому на улицах будет много еды, – прокомментировал дядя. – Если еды будет недостаточно, женщины начнут кусаться… Буря в голодные времена – это отдельная история.
– Я что-то такое читал. – Вспомнились школьные годы, учебник истории, вроде бы за седьмой класс, с конной женской статуей на обложке. – Вроде бы в Торжке, во время осады Бату-ханшей…
– Ха! – рявкнул дядя. – Торжок! В Африке такое до сих пор время от времени случается, просто это не те новости, о которых позволено знать народу!
Тем временем фура разгрузилась, тронулась вперед и на ближайшем перекрестке вывернула в сторону.
Мы же поехали дальше – по пустым улицам. Теперь я обращал внимание на некоторые мелочи и видел, что то тут, то там стояли ящики с фруктами и хлебом, а еще были столбы и помосты, которых я раньше не замечал.
При этом почти все проезды во дворы и даже мелкие улочки были закрыты наглухо, а иногда и забаррикадированы.
– Поток направят в одну сторону? – спросил я.
– В несколько разрешенных, – ответил дядя. – Постараются разделить на четыре или пять колонн тысяч по семь-восемь человек. Иначе подавят друг друга.
– Папа ходил смотреть Бурю, – сказал Ягайло. – Ему там плохо было.
– Я готовился. К сегодняшнему дню. Теория – это хорошо, но нужно было проверить все то, что пишут в монографиях и диссертациях. Я трижды переживал бурю в женских анклавах в Аргентине. Внешне там все немного по-другому, – например, никто не заморачивается с тем, чтобы держать фрукты в ящиках, а заключенных выпускают до начала Бури, и не только осужденных на смерть, как у нас.
Тем временем мы подъехали к офису, я запарковал машину за подстанцией, и мы вышли на улицу – совершенно пустую и тихую. Здесь, на краю делового квартала, не было ни одного светящегося окна.
– Мне нужны травы, – сказал дядя. – Идите пока в офис, я видел здесь пустырь, и там вроде бы как раз то, что нужно.
Мы с Ягайло зашли в офис. Он сразу нашел в переговорке мяч с надписью «Идея» и начал азартно пинать его по всему помещению, приглашая меня поучаствовать в этом веселье.
Я прислушался к себе: мне хотелось поиграть с ним, но не сильно. И я видел в этом скорее свое желание, чем его влияние.
– Ты думаешь, я тебя заставляю? – обиделся Ягайло. – Я таким не занимаюсь. Ты же свой. Ты братик мой.
Я пытался вспомнить, почему он в самом начале показался мне уродливым, – но не понимал. У него было трогательное бульдожье лицо, доброе и в то же время нескладное. Не красавец – но в нем чувствовалась мужская харизма, грозившая раскрыться лет через десять так, что девушки, особенно из низшего класса…
А нет, девушки его, скорее всего, не интересуют.
Я попытался вспомнить, а кто вообще интересует жогов, – и понял, что об этом никто и ничего не пишет.
– У тебя есть вопрос, – утвердительно сказал Ягайло, пиная мне мяч; я остановил его и пнул обратно. – Очень личный.
Я замялся, но все же спросил:
– Ты ведь жог… Кто тебя вообще может интересовать, ну, для дружбы? Для особой дружбы?
Ягайло ловко подцепил мяч носком ноги, подкинул, начеканил несколько раз на коленке, затем подбросил выше и раз пять отбил его головой, совершенно не напрягаясь при этом.