– Возможно. – Отец пожал плечами. – Ты знаешь, как умер твой дед?
– Это было до моего рождения, – ответил я. – Его убили на выходе из анклава. Вроде бы он был там у любовницы, по крайней мере так шептались. Я никогда не знал деда.
– Твой дед должен был стать президентом дистрикта и изменить тут вообще все. В некоторых вопросах он был жоговым придурком, готовым сломать жизнь своим детям, но в других – он был гением. Вместе с еще несколькими мужчинами и женщинами он придумал план, как сделать так, чтобы мужчины и женщины могли общаться между собой без проблем. Новые технологии, новые законы. Чуть-чуть поменять там, подправить здесь – и все.
– Ты позвал меня сюда поговорить о деде? – уточнил я.
– Поговорить о нас, – ответил отец и похлопал тихонько по пустой кровати. – И кое-куда отвезти. Дед – это отправная точка. Он сломал мне жизнь дважды: первый раз когда женил на Анаит, второй раз – когда умер, не так, не там и не тогда. Я в то время был очень обижен на Анаит, ты, наверное, не поймешь… И не мог смотреть на тебя.
– Я не твой сын? – уточнил я, пораженный внезапной догадкой.
– Что? Конечно мой! – Отец сморщил губы, и я узнал в этом жесте свой, я делал так, когда кто-то рядом тупил настолько, что мне было стыдно за него. – Я старался как можно меньше влиять на твою жизнь, чтобы не сломать тебя. Единственное – я настоял на том, чтобы ты женился именно на Айранэ. Я видел, как ты на нее смотришь.
– Спасибо, – сказал я.
Не знаю, может, правильнее жениться на ком-то, к кому не испытываешь таких чувств? Мы с Айранэ за годы в браке постепенно истерли свои чувства друг к другу. Впрочем, сейчас у меня в этой части вновь шевельнулось что-то живое и болезненное, и я не был готов к откровенному разговору на эту тему.
– Я не мог иначе, – ответил отец. – Ты поставил Будильник?
– Сегодня поставлю, – сказал я.
– Не забудь. Я не горжусь тем, что так мало уделял тебе времени. А недавно дядя Митяй сказал, что ты вообще не общаешься со своими детьми. Ты идешь по моему пути, но по каким-то другим причинам. И это неправильно. Я был не прав, а сейчас – не прав ты.
– Я подумаю над этим, – ответил я.
– Подумай, такие вещи нельзя наверстать потом. – Отец усмехнулся. – Ты не задумывался над тем, что имя Раннэ очень похоже на Айранэ?
– Нет.
– Это не случайно. – Отец посерьезнел. – Раннэ пришла за деньгами на свой стартап именно к Анаит потому, что она фанатка нашей семьи. Среди низших это встречается, когда они ставят себе недостижимые цели и идут к ним. Я видел ее архив фотографий, там много моих фото, твоих, семейных… Даже дяди Митяя в молодости… Отличие Раннэ от множества глупых и слабых мальчишек и девчонок в том, что она умная и сильная. Производное от Анаит она взять не могла, твоя мать очень жесткая женщина в некоторых вопросах, это знают все. Раннэ взяла производное от Айранэ. Анаит, когда раскопала это, уже понимала, что сможет использовать. Заставить женщину соблазнить мужчину Блеском почти невозможно. Но Анаит знала, что Раннэ дышит к тебе неровно, и использовала ее.
– Как-то слишком сложно, – сказал я неуверенно. – И что это значит? Что Раннэ на самом деле меня не любит?
– Что ты никогда не поймешь до конца, кто, как и за что тебя любит, – ответил отец. – И никто тебе честно не скажет. Пытаясь следовать чужим правилам, мы каждый раз оказываемся в ловушках, которые нас постепенно убивают. Здесь, у постели умершего Семы, я это ощущаю как никогда остро. Я хочу, чтобы ты понимал, что происходит, и, зная все – или хотя бы многое, – сам выбрал, что делать. Пойдем.
Отец встал, грустно улыбнулся, положил ладонь на кровать и сказал – явно не мне:
– С тобой хорошо спорить… Даже когда тебя нет рядом. Особенно когда тебя нет рядом.
Гоша Володиевич вывел нас из больницы, мы сели в отцовский «феникс» – пафосное длинное купе с гигантским, семилитровым газовым двигателем.
– Куда мы едем? – уточнил я, когда понял, что двигаемся мы прочь и от центра города, и от нашего дома.
– Туда, куда едут все, независимо от того, понимают ли это, – сказал отец и невесело рассмеялся.
Через пару минут мы свернули на объездную, еще минут через пять съехали с нее, и теперь я уже совершенно очевидно понимал: мы едем на кладбище.
Запарковались с южного края, там, где был отдельный вход к склепам лучших фамилий дистрикта. Прошли мимо новодела Кузнецовых, несколько лет назад переехавших из провинциальной Москвы ближе к центру Славянского Союза, мимо старинного склепа Звягинцевых – вымирающего, слабого клана, который вот-вот растащат по сильным семьям.
Я не любил наш склеп и не навещал его даже по дням памяти, хотя за это приходилось платить недовольством дядьев.
Меня бесило то, что в склепе уже было мое личное место, во втором ряду, с уже успевшей покрыться патиной табличкой «Владимир Вячеславович Волков». Бесило и пугало.
– Сколько вас ждать можно. – Из густых кустов вышел дед Митяй в гражданском. – Давайте уже сделаем все как надо. Ты сказал ему?
– Ты старший, ты и говори, – пожал плечами отец.
Дед покачал головой, выдохнул, затем прикусил на мгновение нижнюю губу и выдал:
– Раннэ умерла. Ее затоптали во время Бури.
– Что? – Это чушь. Это не могло быть правдой. – Нет-нет, так не может быть, так не должно быть!
– Я соврал, – тут же признался дед. – Она жива и здорова и сейчас ждет рейс в Амбуталахи, это на Мадагаскаре.
– Но зачем говорить, что Раннэ…
И тут я понял. Когда дед врал про ее смерть, они оба, и он, и отец, смотрели на меня пристально и ждали моей реакции.
Они не верили до конца, что какая-то низшая, с которой я пару раз занимался сексом, может быть для меня действительно дорога, – а я спалился.
– Она тут развела кипучую деятельность. – Дед Митяй отвечал явно не на тот вопрос, который я задал. – Женская половина семьи, особенно старшая ее часть, несколько обеспокоена. Анаит, конечно, попробует сберечь Раннэ, так как будет пытаться использовать твою своенравную низшую в своих целях. А вот мои сестры, чтобы сохранить твой брак с Айранэ, легко сделают так, что Раннэ исчезнет.
Он вошел в склеп первым. На потолке тускло светились лампы, запитанные от солнечных батарей на крыше склепа. Я помнил, как лет десять назад мы поставили их сюда и был скандал, мол, Волковы выскочки и нарушают традиции.
Но прошли годы – и сейчас на большей части склепов такие же солнечные батареи.
Перейдя из яркого солнечного дня в затхлый полумрак, я не сразу понял, что это стоит в центре склепа, перед алтарем предков.
Это был гроб, в котором лежал дядя Сема. Его, видимо, забрали из больницы и прямо по пути обмыли, привели в порядок лицо, одели и причесали.
Он был не в классическом костюме, как обычно хоронили мужчин нашей семьи, а в ярко-зеленом кожаном пиджаке и светло-голубых джинсах, в сиреневой рубашке со светло-коричневыми кожаными вставками и с золотыми запонками-бабочками.
Я помнил его таким – на одном из последних семейных праздников, перед тем как он исчез. Яркий, на грани безвкусицы костюм, который на любом другом человеке выглядел бы откровенным кичем, на дяде смотрелся стильно.
Кто-то очень сильно постарался, чтобы одеть его в точности – за исключением совсем мелких деталей – как тогда, когда он был еще обычным членом необычной семьи.
– Мне сказали, что тело Ягайло украли, чтобы продать на черном рынке. – Вид дяди навел меня на мысли о брате.
– Никто и никогда не будет продавать тело Волкова на черном рынке, – мрачно сказал дед Митяй. – Сложнее всего было подстроить так, чтобы подозрение пало на албанских контрабандистов. Но кажется, даже это нам удалось.
– Это вы его украли? – Я совсем не удивился. – Он еще жив?
Отец подошел ко мне и приобнял.
– Володя, не думай, что мы такие уж бесчувственные.
– Чем дальше Ягайло от нас, тем больше мы его любим, – подмигнул мне дед. Он присел около гроба и слегка поправил и без того безупречный кожаный шнурок-галстук.
– Ты считаешь Ягайло Волковым? – уточнил я. – У него будет своя табличка в склепе?
Отец дал мне затрещину, дед показал отцу большой палец, – мол, так и надо с этими молокососами.
– Конечно, он Волков, – сказал дед. – Сын моего племянника – мой внук. Врать не буду, пока он был в дистрикте, я его боялся и ненавидел. Потому что он мог разрушить все, что мы строили десятилетия и даже века. Но как только он попал в наши руки, беспомощный и больной, это все развеялось как дым и на первый план вышло то, что он – Волков. Внук. Ребенок нашей семьи. Все готовы?
Нас было только трое – я, отец и дед, – поэтому мы с отцом кивнули.
Дед встал за стойку алтаря и заговорил – негромко, торжественно и очень-очень медленно, так медленно, чтобы даже под тарди женщине было бы тяжело его понять:
– Нас рождают женщины, они дарят нам краткий миг между первым и последним вздохом. Но хоронят нас мужчины, и они дарят нам память, остающуюся после нас, и хранят ее в веках. Ты – первый, кто ляжет в мужской склеп Волковых, и при этом родил ребенка без помощи женщины. Но от этого ни он, ни ты не перестали быть частью семьи и не исчезнете из нашей памяти, уйдя за край. Ты оставил троих хороших потомков и одного ужасного, ты был плохим Волковым, ты прожил недолго и оставил по себе странную память. Но я признаю: ты наш.
– Я признаю, ты – наш, – также медленно и низко сказал отец.
– Я признаю, ты – наш, – сказал я, и от произнесения этих слов в гортани пошел какой-то странный резонанс, словно там все зачесалось.
Все три живых поколения Волковых признали, что Сема имеет право лежать в фамильном склепе. Дед Митяй с отцом подтащили гроб к выемке с надписью «Семен Викторович Волков» и запихали его туда.
Дед подал каменную панель, отец вставил ее в проем, там оказались крепления, паз, в который надо было ее всунуть.
Я помог, и через минуту каменная панель встала в пазы.
– Пора уходить, – сказал дед Митяй.