В произведениях Солженицына мы находим целую галерею портретов людей этой новой породы, всех этих майоров Шикиных и Мышиных, но самым выразительным из них остается всё же Русанов.
Автор ставит Русанова в ситуацию, в которой двойное сознание подвергается величайшему испытанию, он ставит его перед страшной проблемой – проблемой смерти, которую ему приходится решать самостоятельно, так как идеология не может ему здесь ничем помочь, ибо идеология бессмертна, а смерть маленького отдельного человечка для нее не имеет никакого значения. («Смерть <…> подходила к нему осторожно. <…> А Русанов, застигнутый этой подкрадкой смерти, не только бороться с нею не мог, а вообще ничего о ней не мог ни подумать, ни решить, ни высказать, <…> не было правила, не было инструкции, которая защищала бы Павла Николаевича» (стр. 288–289.) Идеология не может подсказать ему никаких ответов, вернее, она дает ему ответы, но они никак не могут удовлетворить живого человека, не может живой человек смириться с тем, что жизнь его была лишь крохотным винтиком в огромной машине истории, необходимым до тех пор, пока он не износился, не сработался, а износившегося его выбрасывают прочь на свалку, как не нужный уже хлам. Русанов, блуждая во тьме, погружается в бездну ужаса и отчаяния. Но в сознании его, зашедшем в тупик и впервые, быть может, утратившим веру во всеведение «Мудрого Учения», так и не происходит никакого сдвига, оно оказывается растленным уже окончательно и безвозвратно.
Иначе действуют испытания на Рубина («В круге первом») – здесь двоемыслие дает трещину. Рубин, предавший своего брата, когда этого потребовала партия, моривший голодом крестьян во время коллективизации и согласившийся помочь КГБ в поимке неизвестного смельчака, предупредившего по телефону профессора Доброумова об опасности («Этот человек, решивший звонить в осажденную квартиру, этот смельчак был симпатичен Рубину. <…> Но объективно этот человек, пожелавший сделать как будто добро, на самом деле выступал против положительных сил истории. <…> Рубин <…> посмотрел на угрюмого Смолосидова, на бессмысленного чванливого Бульбанюка. Они были ему отвратительны, смотреть на них не хотелось. Но здесь, на этом маленьком перекресточке истории, именно они объективно представляли собою ее положительные силы»[209].
Рубин, человек более умный и более чувствительный, чем Русанов, начинает испытывать угрызения совести. Воспоминания мучат его. В двойном сознании возникает разрыв, и если само двойное сознание есть расколотость человека, давшего трещину под чудовищным давлением идеократии, то раскол уже самого двойного сознания есть результат роковой трещины самой идеократии, есть свидетельство близкой гибели идеократического государства или, во всяком случае, начало его конца. Ложь, ставшая слишком очевидной, разрушает идеологию, а двойное сознание распадается на свои две составные части: правда и ложь, добро и зло, уродство и красота, справедливость и несправедливость не могут уже дальше по-прежнему слитно сосуществовать в противоестественном единстве. И двоемыслие становится простым лицемерием. Ася («Раковый корпус») рассказывает Демке, как они в школе пишут сочинения на заданные темы: «Сашка Громов спрашивает: а можно я напишу всё не так, а как думаю? Я тебе дам, – говорит [учительница. – Ю. 7И.], – “как думаю”! Я тебе такой кол закачу!» (стр. 150).
Иннокентию Володину не пришлось пройти ни через какие особые испытания, жизнь его была гладкой и благополучной, но и здесь двойное сознание дало трещину. В результате размышлений и самоуглубления Иннокентий освобождается от идеологического наваждения. И даже подполковник Климентьев на мгновение освобождается от него, поддавшись естественному влечению чувства (случайная встреча с женой Нержина в метро, стр. 216–217).
Как и в «Раковом корпусе», в «Круге первом» почти все персонажи ставятся в «предельную ситуацию». Происходит испытание человека на прочность. И хотя в книге показан в основном лишь первый круг советского ада (да еще краешком девятый, где в ледяном одиночестве правительственной дачи томится сам люцифер), того ада, который, по замыслу его создателей, должен был быть земным раем, тем не менее через пересечения судеб и людских отношений, умелым плетением разветвленной сети побочных сюжетов и второстепенных линий Солженицыну удается дать широкую картину всего сталинского общества. И каждый, живущий в этом тоталитарном обществе, вовлечен в страшную борьбу на смерть – борьбу добра и зла. Никто не может уклониться от выбора, от решения (даже перед мимолетно мелькающей на страницах романа беспечной и далекой от политики и мужской борьбы студенткой Музой, которую вербуют в стукачи, этот выбор ставится в драматичной форме).
В этой неравной борьбе, в мире, где внешне торжествует зло, для человека остается только путь личной жертвы. Победа достижима лишь ценой гибели. Либо духовная победа и физические страдания и гибель, либо духовная смерть и материальный триумф – третьего не дано. Эта дилемма особенно четко вырисовывается Солженицыным в диалектике счастья-несчастья и свободы-несвободы. Парадоксальным образом самым свободным человеком оказывается утративший всё заключенный. Инженер Бобынин спокойно и бесстрашно отвечает грозному всемогущему министру госбезопасности Абакумову (зловеще предупреждающему: «Если я с вами мягко, так вы не забывайтесь…»): «А если бы вы со мной грубо – я б с вами и разговаривать не стал, гражданин министр. Кричите на своих полковников да генералов, у них слишком много в жизни есть, им слишком жалко этого всего. <…> У меня ничего нет, вы понимаете – нет ничего!<…> Свободу вы у меня давно отняли, а вернуть ее не в ваших силах, ибо ее нет у вас самого. Лет мне отроду 42, сроку вы мне отсыпали 25, на каторге я уже был, в номерах ходил, и в наручниках, и с собаками, и в бригаде усиленного режима, – чем еще можете вы мне угрозить? Чего еще лишить? <…> Поймите <…>, что вы сильны лишь постольку, поскольку отбираете у людей не всё. Но человек, у которого вы отобрали всё, – уже не подвластен вам, он снова свободен» (стр. 118–119).
Так же диалектично и зыбко счастье. Полковник Яконов со своей «превосходной квартирой», со всем своим благополучием и всеми своими привилегиями и майор Ройтман со своим семейным счастьем мучимы неуверенностью, страхом всё потерять. Несчастный же узник Нержин в легкой беспечности, в светлом душевном спокойствии как раз и находит подлинное чувство счастья, и даже Руська Доронин, уезжающий в тюрьму на следствие с окровавленным лицом, но в приподнятом настроении, довольный и гордящийся самим собою, быть может, намного счастливее тех, кто его будет допрашивать.
Таким образом, и в этом романе Солженицына пружинами действия, столбами, на которых зиждется концепция романа, опять оказываются нравственные категории. Это вовсе не значит, что романы Солженицына нравоучительны и что сам он – моралист (в худшем, низком смысле этого слова). Просто он считает, что вне нравственности немыслимо рассматривать и описывать жизнь людей и общества, как немыслима жизнь людей без воздуха. «Серьезными, научными теперь признаются лишь те исследования обществ и государств, – пишет Солженицын, – где руководящие приемы экономический, статистический, демографический, идеологический, двумя разрядами ниже – географический, с подозрительностью – психологический, и уж совсем считается провинциально оценивать государственную жизнь этической шкалой. <…> Почему оценки и требования, так обязательные и столь применимые к отдельным людям, семьям, малым кружкам, личным отношениям – уж вовсе сразу отвергаются и запрещаются при переходе к тысячным и миллионным ассоциациям? <…> Не может человеческое общество быть освобождено от законов и требований, составляющих цель и смысл отдельных человеческих жизней. <…> какие чувства преимущественно побеждают в людях данного общества – те и окрашивают собой в данный момент всё общество, и становятся нравственной характеристикой уже всего общества. И если нечему доброму будет распространиться по обществу, то оно и самоуничтожится или оскотеет от торжества злых инстинктов, куда бы там ни показывала стрелка великих экономических законов»[210].
Нержин на своем пути страданий, испытаний и тяжких раздумий приходит к выводу: «Цели общества не должны быть материальны! <…> Форма собственности имеет значение десятое, и неизвестно какая лучше <…> (это, насмотревшись на социалистическую собственность) – прогрессом я признал бы не материальный избыток, а всеобщую готовность делиться недостающим!»[211]
Выход из того тупика, в который зашло советское общество, герои Солженицына, как и сам Солженицын, видят не в социально-экономических преобразованиях («Социально-экономическими преобразованиями, даже самыми мудрыми и угаданными, не перестроить царство всеобщей лжи в царство всеобщей правды: кубики не те»[212]) и не в революционном перевороте («Устранение привилегий – задача нравственная, а не политическая. <…> У нас их уже свинцом и огнем “запрещали”, но из-под руки они тут же поперли опять, лишь хозяев сменили. Привилегии устранимы только всеобщею перестройкой сознания, чтоб они для самих владетелей не манящими стали, а морально отвратительными»[213]), а в перевороте внутреннем, в «нравственной революции» («Поворот к развитию внутреннему, перевес внутреннего над внешним, если он произойдет, будет великий поворот человечества, сравнимый с поворотом от Средних веков к Возрождению. Изменится не только направление интересов и деятельности людей, но и самый характер человеческого существа, тем более – характер человеческих обществ»[214]