Многоплановая структура романа «Мастер и Маргарита» трудна для понимания. Рассматривать соотношение трех разных планов как реалистическое (повседневная московская жизнь), романтическое (проделки Воланда и приключения Маргариты) и этически-символическое (вставной роман об Иисусе Христе) изображение действительности представляется малоэффективным, ибо реалистического плана в романе нет: московская жизнь и населяющие ее люди, рассматриваемые через призму иронии, выглядят скорее как буффонада, как нелепый фарс и гораздо менее реальны в своем абсурде, нежели фантастический мир Воланда или эстетизированный мир вечных идеалов. Этот мир жалких трусов, нечистоплотных аферистов, тупых догматиков и подлых карьеристов – не серьезен, и современному читателю, не способному принять всерьез реальность иного нематериального мира – мира магических сил добра и зла и мира этических ценностей, трудно найти реальность в этой книге, в которой всё – игра, всё – фантазия, всё – гримаса. Реальность оказывается где-то в трудноуловимой и нематериализованной межплановой точке, это фокус, находящийся в пересечении воображаемых силовых линий и лежащий вне страниц книги. Но излучаемые этими страницами нереальные силовые волны создают реальный смысл, а веселый смех предстает вдруг как большая серьезность. Сложная личность Булгакова, верующего скептика и веселого трагика, – нашла в этой книге свое великолепное выражение.
Сегодня русская литература, пробудившись после долгих десятилетий тяжелого летаргического сна[242], напряженно ищет новые пути и в этих своих поисках вдохновляется заново открытым, долго бывшим в запрете и неожиданно представшем перед изумленным взором во всем своем богатстве и разнообразии миром русского искусства начала века[243].
Сегодняшнее бурное развитие разнообразнейших тенденций, зарождение литературных групп и «школ» ждет своего серьезного и тщательного исследования. В этой статье, разумеется, невозможно не только дать анализ всех этих явлений, но даже поименовать всех молодых экспериментаторов. Огромную трудность для исследования представляет тот факт, что все эти произведения новых писателей запрещены в Советском Союзе, циркулируют там лишь в самиздате, а за границей издаются выборочно и с большим запозданием. Попробуем бросить беглый взгляд на творчество хотя бы некоторых наиболее интересных писателей.
Несколько лет назад огромным успехом у русских читателей пользовалась повесть Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки» (опубликованная недавно в Израиле). Это любопытный опыт сюрреалистической прозы, причем прием необычного искажения действительности и смещения пропорций обоснован весьма реалистически, он подан как восприятие пьяницы, как его полубредовые видения, что в особенности реалистично для сегодняшней России, где алкоголизм приобретает уже размеры национальной катастрофы. «Алкогольная» проза становится уже чуть ли не самостоятельным жанром в сегодняшней русской литературе. Ерофеев обладает незаурядным юмором и в повести мы находим не только причудливо преломленную в пьяном сознании действительность, но целую шутовскую философию алкоголизма, стройную образную систему и даже ироническую апологию алкоголизма. Преломление всех жизненных проблем в свете «белой магии» (как назвал Синявский русскую водку) здесь не просто эксцентрический формальный прием, а способ протеста и критики современного русского общества.
Ерофеев – человек из народа, в прошлом рабочий, и у него есть глубокое знание сегодняшней жизни русского простого рабочего люда. У Ерофеева мы находим сегодняшний живой разговорный язык простонародья, не приукрашенный и не стилизованный. Вслед за Ерофеевым многие другие молодые писатели увидели в «языковом реализме» или даже «языковом натурализме» самый прямой путь отражения нового духа сегодняшней советской жизни, советского быта и советской психологии. В. Левитов, Ю. Ольшанский, В. Губин, Н. Боков, В. Марамзин (чтоб назвать хотя бы некоторых) идут этим путем.
Сюрреализм у многих молодых авторов тесно переплетается с «абсурдизмом». «Театр абсурда» и «роман абсурда» очень распространены. Один из наиболее ярких представителей абсурдизма Андрей Амальрик говорит, что нашу сегодняшнюю советскую действительность невозможно описать в манере старого реализма, отношения между людьми усложнились и в то же время обесчеловечились, повседневная жизнь полна иррациональности, уродливости, абсурда, только новая более сложная техника письма может справиться с задачей адекватного изображения сегодняшней жизни. Абсурдизм, смешанный с сюрреализмом, мы находим в романе Жилинского «Лестница», в повести Виктора Навроцкого «Пробуждение от бодрствования» (сюжет с запутанными ходами, наталкивающими на разные возможные истолкования и дающими простор для догадок и фантазии), в повести Лапенкова «Большая военкоматская сказка», в романе Александра Баскина «Художник» (реализм деталей и сюрреализм ситуаций, среди действующих лиц старуха-процентщица из «Преступления и наказания» Достоевского), в анонимном романе «Одиночество в Москве» и в романе М. Харитонова «Этюд о масках», в котором, впрочем, больше чувствуется влияние булгаковской фантастичности.
Сильное джойсовское влияние чувствуется в романах «потока сознания» некоторых новых прозаиков, таких как Виктор Кривулин, например, или Сергей Петров (роман «Календарь» – бесконечный внутренний монолог с огромным количеством мелких деталей, отсутствие четкого сюжета).
Интересный роман написал молодой поэт Евгений Кушев. В его романе «Отрывки из текста» – очень колоритные картины московской богемной жизни, характерные фигуры писателей, артистов, журналистов, неприкаянных и разочарованных молодых людей, советских «разгневанных». Все три героя книги, молодые люди, принадлежащие к совершенно разным слоям советского общества, кончают жизнь самоубийством. Во внимании к деталям, к вещам, к предметности мира есть что-то от техники «нуво романа».
Отдаленные реминисценции Достоевского мы находим в романах Александра Морозова «Сестры Козомазовы» и «Чужие письма». «Чужие письма» – это как бы современные «Бедные люди», это тоже роман в письмах, герой – тоже кроткий маленький забитый человек. Кошмарные бытовые условия, ад коммунальной квартиры, нищета, задавленность маленького человека тяжелой жизнью описываются досконально, подробнейшим образом, с микроскопическим всматриванием в детали быта. Морозов создает что-то вреде своеобразного микронатурализма или сверхнатурализма.
Известный талантливый поэт Лев Халиф в 1973–1974 годах написал два романа – «Молчаливый пилот» и «Цэ-Дэ-эЛ» (Центральный дом литераторов): в своей экспрессионистской прозе Халиф следует прозаической традиции таких поэтов, как Марина Цветаева и Осип Мандельштам, как и они, он в прозу перенес язык стихов. Его проза ритмична, иногда даже рифмована, язык афористичен, экспрессивен, метафоричен. Экспрессии и динамики он добивается также за счет аномального синтаксиса: выделяя придаточные предложения и даже деепричастные обороты в отдельные фразы, и даже за счет зрительного восприятия необычно размещенного на странице текста. Роман «ЦДЛ» – это очень своеобразный роман-памфлет, в нем краткая история советской литературы в анекдотах.
Огромное впечатление на литературную публику Москвы и Ленинграда произвел роман Андрея Битова «Пушкинский дом» (лишь маленький отрывок из этого романа, да и то подправленный и подчищенный цензурой, был напечатан в журнале «Звезда»)[244]. Роман Битова – невероятно сложное по своей структуре, само себя анализирующее, само себя поправляющее и постепенно углубляющее произведение. Начинается оно финальной сценой (бездыханное тело героя, Лёвы Одоевцева, на полу в пустом Пушкинском доме – то есть музее и Институте литературы Академии наук СССР – разбитое окно, поваленная мебель, старинный дуэльный пистолет в руке Лёвы), далее следует объяснение того, почему роман начинается с конца, почему автору показалось более выгодным такое начало, дается чрезвычайно интересное авторское отступление о теории романа, о природе литературы, размышление об условности общепринятых литературных форм и о возможностях выхода из этой условности. Автор и дальше остается на страницах романа, он то выступает на первый план, то прячется, экспериментирует, вмешивается в действие, анализирует уже написанное и взвешивает различные возможные варианты дальнейшего развития действия и характеров, пробует эти варианты, заменяет одни другими.
Грустное признание того, что литература – это не серьезно, что роман – это не жизнь, а игра и мучительное желание выйти из этой несерьезности, фиктивности, сделать писательское дело, которому жертвуется жизнь, поистине высоким и нужным занятием, придают этой книге печальную прелесть и даже некий трагизм. В этом своем наиболее зрелом произведении Битову удалось достичь поистине виртуозного психологизма. Тонкость психологического рисунка, богатство нюансов, глубина и точность мотивировок заставляют вспомнить аналитическую прозу Пруста или Музиля. В центре внимания Битова всегда внутренняя жизнь человека, даже общественные явления он стремится понять прежде всего с их психологической стороны. Этот примат внутреннего над внешним приводит Битова к утверждению, что реально только внутреннее, что реально существует не «реальность», а представление о реальности, ее образ. Однако образ Битова – это совсем не то, что образ символистов. У Битова чувства и мысли обладают подлинной реальностью, единственной важной и ценной реальностью в этом мире; образ, творимый нашим «я» внутри нас, а не загадочный образ таинственной и неведомой трансцендентной сути, находимый нами во внешнем мире – вот то, что утверждает он своим «интроспективным» реализмом.
В советском литературоведении много говорилось и говорится о так называемом «производственном» романе. Поскольку производство, согласно марксистской теории, есть основа всякого общества, то жизнь человека на производстве, его работа, должна стать основной темой литературы «социалистического реализма». Длинный ряд бесцветных скучнейших и безжизненных «производственных» романов лучше всякой критики показал несостоятельность этой теорий. И вот когда, казалось, с производственным романом