Подобное же столкновение в академическом мире было и у Вагина. На конгрессе, посвященном Достоевскому, он прочел доклад, озаглавленный «От христианского социализма к социальному христианству», очень хорошо документированный. В ответ послышался негодующий хор никак не документированных, но очень решительных утверждений, что Достоевский был и остался до конца социалистом.
В те годы в Италии было еще мало людей с родным русским языком, а при этом еще и с филологическим образованием вообще никого, кроме нас с Вагиным. Университеты нуждались в таких людях и, тем не менее, ни один университет нас не брал. Взять на работу антисоветчика для профессора означало не получить больше никогда советской визы и лишиться возможности ездить в Россию в научные командировки, а для студентов – лишиться возможности ездить практиковаться в языке. В конце концов меня всё же взял Миланский Католический университет (не без сопротивления некоторых прогрессивных профессоров), а Вагину предложил работу в Венецианском университете (по моей просьбе) Витторио Страда.
Самым значительным событием того периода была, конечно, Венецианская Биеннале 1977 г., целиком посвященная диссидентству в СССР и в странах Восточной Европы. Этой теме были посвящены все секции: литературы, живописи, скульптуры, кино, музыки. Не зависимо от исхода (успеха или неуспеха) уже сам тот факт, что Биеннале посвятили диссидентству, это явление становилось в центре внимания мировой общественности и обретало, наконец, присущее ему значение. Русскими участниками литературной секции были Иосиф Бродский, Ефим Эткинд и я (Галича направили в секцию музыки). Должен был выступать также Владимир Максимов, но у него возникли разногласия с руководителями литературной секции и он отказался выступать. Дело в том, что эта Биеннале была организована социалистами, входившими тогда в правительственную коалицию вместе с христианскими демократами, и они хотели заявить о себе как об альтернативе коммунизму. Однако альтернативе все-таки «левой» (и голосовали на выборах за них только левые) и поэтому заходить слишком далеко на этом пути противостояния коммунизму им не хотелось. Коммунисты и прокоммунистически настроенные интеллигенты всячески пытались воспрепятствовать проведению этой Биеннале, оказывая давление на ее организатора Карло Рипа ди Меана. Главный архитектор Венеции Витторио Греготти даже угрожал отставкой, если город будет осквернен присутствием советских диссидентов.
Блестящий доклад на тему «Советский писатель и смерть» прочел профессор Ефим Эткинд. В то время уже стал известен список погибших писателей – более шестисот! Иосиф Бродский говорил резко, гневно, бескомпромиссно. Но слушало нас, увы, всего лишь человек двадцать-тридцать. И тут перед нами снова итальянская действительность. Наши выступления проходили в роскошном и престижном, но пустом, Наполеоновском зале на прославленной площади Сан Марко, а на другом конце канала Гранде проходила контр-манифестация, организованная коммунистами. И там зал был переполнен, стояли в проходах, в коридоре, в фойе (всюду были телевизионные экраны и действовала местная сеть трансляции). И там была вся студенческая молодежь. Говорили о том, что советские руководители, конечно, поступают нехорошо и ошибаются (у них это всегда не преступления, а только «ошибки»), но что советский коммунизм и итальянский коммунизм – это две вещи, не имеющие между собой ничего общего (как будто нет у них общего родственника – Карла Маркса, и не было Тольятти с Коминтерном, и не было антиамериканизма, и не было коммунистической песенки – почти гимна – со словами: «Если Россия даст нам пушки, будет и у нас революция!» /«E se la Russia ci da i cannoni – rivoluzione, rivoluzione!»/, и не было антинатовского так называемого «пацифистского» движения, никогда не выступавшего против советских ракет, и не было братских объятий и поцелуев со всеми советскими руководителями, вплоть до Брежнева и т. д и т. д. и т. д.). Там, на этой контр-манифестации, выступал Леонид Плющ, объявлявший себя еще в то время «подлинным марксистом». Он жил во Франции и об итальянской ситуации был плохо осведомлен, позже он стал избегать того, чтобы его использовали в подобных мероприятиях. Я не видел Плюща со времен России и пошел поприветствовать его. Когда я назвал себя и попросил вызвать Леонида Плюща со сцены, где он заседал в президиуме, Леонид вышел в сопровождении телохранителей. Они смотрели на меня с враждебной подозрительностью и неизвестно, чего ожидали от меня. Однако когда мы с Плющем обнялись и расцеловались, они отступили в сторону и успокоились.
Биеннале не ограничилась Венецией, а (в сокращенном виде) побывала также в итальянской Швейцарии в начале 1978 г. Мы выступали в Беллинцоне, на этот раз уже в другом составе: не было Бродского и Эткинда, но был Плющ. Когда я, говоря о преступлениях коммунистического режима, помянул среди прочих причин принципиальный аморализм марксизма (Маркс: «Мы, коммунисты, не проповедуем никакой морали»; Ленин: «Морально то, что служит нашему делу»; само слово мораль, обычно в сочетании с эпитетом «буржуазная», как нечто постыдное и никчемное), то находившаяся в зале большая группа левой молодежи начала свистеть, не давая мне говорить. Когда свистки поутихли, я обратился прямо к ним, к свистевшим, и сказал: для вас я, конечно, реакционер, крайне правый, которого надо поставить к стенке и расстрелять (реплика из зала: «Хорошо бы!»), но я хочу напомнить вам, что понятия правое и левое очень относительны и при перемене точки зрения меняются местами, так при взгляде с Востока на Запад левое становится правым, а прогрессивное реакционным, и я хочу напомнить вам судьбу тех итальянских коммунистов, которые отправились в Советский Союз, на родину социализма, спасаясь от фашизма, но погибли в советских концлагерях как «реакционеры». После этого они уже больше не свистели.
Вместе с нами на сцене, за столом президиума, сидел также Альберто Моравиа (ему заплатили хорошую сумму за участие), но сидел он только для красоты картины, не выступал, просто промямлил несколько невразумительных слов, отвечая на чей-то вопрос из зала. Чувствовал он себя очень неловко и, по-видимому, очень сожалел, что попал в такую реакционную компанию. Когда я в конце вечера с чем-то обратился к нему, он ответил с нескрываемым раздражением и отвернулся. И мне вспомнилось, что когда в Италии вышел «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, Моравия писал в «Corriere della sera»: мне, конечно, жаль Солженицына, но принудительный труд на сибирской каторге придумали не коммунисты, а царский режим. Я хотел ответить ему, что он как литератор должен был бы читать, по крайней мере, «Записки из Мертвого дома» Достоевского и должен был бы помнить, что на царской каторге заключенных не расстреливали за невыполнение нормы, что и нормы-то никакой не было и что работали заключенные, как говорит Достоевский, скорее от скуки, да чтоб поразмяться. Но, разумеется, нечего было и надеяться на то, чтобы «Corriere della sera» опубликовал такой ответ.
После Биеннале невозможно было уже игнорировать диссидентство как явление незначительное. Да и разложение советской системы становилось всё более очевидным. Итальянским коммунистам нужно было срочно показать, что они «другие» (тактика Берлингуэра), и они согласились на проведение международного конгресса, посвященного диссидентству, в их вотчине – во Флоренции. Но в душе их отношение к нам было всё тем же. Помню, я обратился с какой-то мелкой просьбой к секретарю оргкомитета конгресса, коммунисту из флорентийского муниципалитета, он резко отказал мне с плохо скрываемой враждебностью.
На конгрессе (он проходил в январе 1979 г. в Палаццо Веккио с темой «Диссидентство и демократия в странах Восточной Европы») выступали Андрей Амальрик, Борис Вейль, Жорес Медведев, Леонид Плющ, Андрей Синявский, Татьяна Ходорович и я. Среди нерусских участников были такие выдающиеся исследователи, как Дэйвид Лан, Жиль Мартине, Витторио Страда, Франсуа Фейто, Леонард Шапиро[290].
Страда говорил, что термин «антисоветизм», которым всё еще пользуются как орудием подавления всякого критического суждения о коммунизме, пора сдать в музей ужасов, и что, парадоксальным образом, в век развития средств массовой информации свободное европейское общество всё еще не может (и не хочет) увидеть и понять то, что оно должно было давно увидеть и понять: чудовищную реальность, укрепившуюся на Востоке Европы.
После окончания конгресса коммунисты отказались подписать заявление, предложенное нами, диссидентами, и подписанное всеми другими партиями, сказав, что они не могут подписывать документ, в котором СССР сравнивается с гитлеровской Германией.
Я верю, что многие из тех, кто называли себя коммунистами или голосовали за них, поступали так из наилучших побуждений (ненависть к несправедливостям общества, к неравенству и привилегиям, вера в возможность идеального устройства общества и т. п.), но ясно, что те, кто сделали политику своей профессией и организовывали противостояние «силам реакции», были очень далеки от наивности и бескорыстия.
Тридцатилетний опыт жизни в Италии привел меня к осознанию того печального факта, что даже в демократической стране так называемое «общественное мнение» в значительной мере есть результат расчета, обмана, моды, невежества и демагогии. Подобно тому, как на дороге с большим движением весь транспорт идет со скоростью самого медленного экипажа, так и это общественное мнение задерживается на уровне сознания невежды. Но всё же капля точит камень. И если Итальянская Коммунистическая Партия вынуждена была изменить свое название и убрать из него слово «коммунистическая» (хотя понадобилось для этого семьдесят лет), то в этом, я думаю, есть все-таки и наша (советских диссидентов) заслуга[291].
Э «Матренин двор» в Италии[292]
В прошлом году в Италии, в Милане, возникло новое и необычное издательство. Необычно уже само название издательства – «Матренин двор»