Когда дядю арестовали, я был совсем маленьким и не осознал его исчезновения. Теперь же попросил домашних дать мне его адрес, – сказал, что хочу написать ему письмо и что это ему будет приятно. Все удивились, но адрес дали. И я написал, а он мне ответил. И потом рассказывал, как был ужасно удивлен, когда в лагере вдруг получил письмо, написанное детскими каракулями.
Вернулся из лагеря он неожиданно. Кажется, попал под какую-то послевоенную амнистию. Однажды раздался звонок, я пошел открыть дверь. На пороге стоял незнакомый человек, но я мгновенно, по выражению его лица, понял, кто он такой и откуда, и ничего не спрашивая, распахнул дверь и побежал звать бабушку. А она, по одному лишь звуку моего голоса, что-то поняла и на своих подкашивающихся, старческих ногах ринулась в прихожую.
Потом, много лет спустя, я вдруг вспомнил то дядино лицо, когда увидел фото Надежды Мандельштам. Оно ходило в самиздате вместе с ее «Завещанием». Я смотрел на ее лицо и не мог оторваться: та же поражающая печать страшного опыта, преображающего человека. А ведь она не прошла через лагерь, а была лишь в «большой зоне».
Дядя был очень талантливым художником. Но молодой, некрепкий еще организм не выдержал лагерного голода на Воркуте, он заболел туберкулезом. Умер молодым, не успел раскрыться полностью, реализоваться. Этот мой опыт встречи со страшным страданием не был какой-то редкостью. По сообщению Генеральной прокуратуры России депутатам Государственной думы, общее число жертв политических репрессий за сталинский и послесталинский период составляет 50 миллионов 114 тысяч 267 человек. К этому надо еще прибавить 12 миллионов жертв ленинского периода. Так что практически каждый третий житель России был так или иначе репрессирован. И каждая советская семья претерпела насилие власти. Лучше всех, на мой взгляд, определил коммунистический режим и его деятельность Иван Бунин, сказавший: «Я лично совершенно убежден, что низменней, лживее, злей и деспотичней этой деятельности еще не было в человеческой истории даже в самые подлые и кровавые времена».
То мое письмо дяде было первым, написанным мною диссидентским документом. Примерно в то же время я совершил и свой первый диссидентский поступок. Я учился играть на фортепьяно. Учительница музыки пожаловалась мне, что, к сожалению, она не может дать мне для домашних упражнений «Хорошо темперированный клавир» Баха, потому что Бах – реакционный композитор и он запрещен. (Напомню, что в Китае во время «культурной революции» одному известному пианисту отрубили пальцы за то, что он осмелился исполнять «буржуазную» музыку Бетховена.) После разговора с учительницей я решил во что бы то ни стало раздобыть ноты этого реакционного композитора. Эта моя диссидентская акция оказалась нелегкой.
В военные годы американцы стали слать нам свои автомашины (как, впрочем, и самолеты «Дуглас», – и многое, многое другое), чтобы советская армия передвигалась не на лошадях. Десятки тысяч прекрасных «студебеккеров» и «виллисов» заполнили улицы послевоенных советских городов. Впечатление от этого было шоковым: гигантская мощь американской экономики зримым образом предстала перед глазами. Началось стихийное «диссидентство» шоферов. Они восхищались этими чудесными машинами, легко проходившими даже по советским дорогам с их непролазной грязью. Не могли нахвалиться. Режиму пришлось ввести в уголовный кодекс специальную новую статью – ВАТ: «восхваление американской техники». Тысячи людей пошли в лагеря по этой статье. Наряду с ВАТ, ввели также и – ВАД: «восхваление американской демократии». Достаточно было просто сказать, что в США – свободные выборы и свободная печать, чтобы загреметь в концлагерь. Замечу, я никогда ничего не читал об этом в исследованиях о диссидентстве.
Удивительно, что такое «стихийное диссидентство» возникало при полном отсутствии в стране информации. Но интуицию обмануть невозможно. Пути мысли человеческой неуловимы. Коммунистическая утопия рухнула именно из-за своего примитивного подхода к жизни и непонимания природы человека. Чем оглушительнее становилась советская пропаганда, тем многочисленнее сочиняемые народом остроумнейшие, до гениальности, антисоветские анекдоты, передававшиеся из уст в уста. За них тоже сажали беспощадно. Абсурд системы и смехотворность пропаганды анекдот раскрывал великолепно. Убивал комсистему смехом. Собрания этих анекдотов (к сожалению, неполные, многие анекдоты пропали навсегда) представляют собой подлинную энциклопедию советской жизни. Но и эти народные диссиденты, рассказчики анекдотов, не фигурируют в исследованиях о той эпохе.
Зачем я всё это пишу? Я не собираюсь излагать историю диссидентства, в общих чертах она описана. «Диссидентство»… слово-то какое противное… Мы никогда не пользовались этим словом, говорили: «инакомыслие», «противостояние», «сопротивление». Но сегодня слово уже прочно вошло в обиход и приходится к нему прибегать, чтобы не выглядеть экстравагантным. Пользуюсь им и я, в попытке раскрыть изнутри, в экзистенциальной глубине и жизненной реальности, это определение.
Я рвался из провинции в столицу. Мне казалось, что тягучая и мертвящая атмосфера только здесь, на окраине, а там, в центре, кипит настоящая жизнь. Я поехал в северную столицу (рука не поворачивается написать ее тогдашнее название) и поступил на только что открывшееся итальянское отделение филологического факультета университета. Я уже тогда был захвачен мечтой об Италии как о стране красоты, солнца, искусства и свободы. Но вместо бурной интеллектуальной жизни я встретил в университете атмосферу истерики и страха. Только что вышла брошюрка Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Все ждали погромов. Первые головы уже полетели. Срочно устраивались семинары по изучению «гениального произведения товарища Сталина». Изучение это поспешно вводилось в наши учебные программы. Главной дисциплиной на всех факультетах, которой отводилось много часов и обязательный экзамен по которой был непременным условием перехода на следующий курс, стали «Основы марксизма-ленинизма». Посещение лекций было обязательным, под них отводилась самая большая и престижная аудитория мест на триста. Но сидело на лекциях в этой аудитории человек 10–15 – комсомольский актив, мечтавший о карьере. Это красноречиво говорило о настроении студенчества. Позже Левитин-Краснов, внимательный наблюдатель советской жизни, напишет: «Советская молодежь не полемизирует с марксизмом, она поступает хуже – смеется над ним». Мне тоже пришлось побывать на лекциях марксизма-ленинизма; нас насильно загоняли в аудиторию, по приказу декана секретарши отлавливали в коридоре прогульщиков, присутствующих отмечали в общем списке студентов.
Лектор на кафедре монотонно бубнил текст, читая его по бумажке, не поднимая глаз на студентов. Мы занимались своими делами, не обращая на профессора никакого внимания: кто читал книгу, кто болтал с соседом, а кто откровенно спал, загородившись портфелем. Захватывающим моментом одной из лекций стала оговорка педагога: он произнес заглавие работы Энгельса навыворот: «Роль труда в процессе превращения человека в обезьяну»! В зале зародилось оживление. Фраза обрела вдруг глубокий скрытый смысл. Название это и дальше, по ходу лекции, попадалось несколько раз, и каждый раз лектор произносил его именно так: «…человека в обезьяну». Вероятно, он просто не задумывался над тем, что читал по своему конспекту. Но никто из студентов не поправлял его; напротив, все с нетерпением ждали повторения фразы. После лекции мне вдруг пришла в голову мысль: а что если эта оговорка фрейдистская? Может быть, профессор ненавидит марксизм, но именно этим ему приходится зарабатывать на хлеб?
И всё же от былой петербургской альма-матер, переименованной в Университет имени А. Жданова (палача Ахматовой и Шостаковича!), кое-что осталось в советские времена. В частности, великолепная библиотека Санкт-Петербургского университета: здесь сохранились книги, которые в других библиотеках были уже изъяты и уничтожены или отправлены в спецхран. Чем объяснить? Недосмотром? Халатностью? Или «диссидентством»? Может быть, университетская библиотека проходила по рангу «научных библиотек» и подчинялась иным правилам? Как бы то ни было, но в первые же дни я обнаружил – с удивлением и восторгом – дореволюционное издание Полного собрания сочинений Артура Шопенгауэра. Я стал проглатывать эти тома взахлеб, один за другим; чтение будоражило мысль, заставляло додумывать дальше самому. После этого я уже не мог брать в руки советские газеты и журналы. Из соображений умственной гигиены. Отталкивал сразу же их язык – истина не могла быть выражена таким языком! Отвращение вызывал и их метод объяснять сложное – простым, уловка самоуверенного убожества, стремящегося сводить высшее к низшему. Торжество «охлократии», установившейся в России после 1917-го года, становилось невыносимым даже для малообразованных людей.
Точно такой же непонятной накладкой, как с университетской библиотекой, было и явление куда более масштабное, о котором почему-то никогда не говорят, хотя оно сформировало вкусы и, отчасти, даже мировоззрение целого поколения. Я имею в виду демонстрацию «трофейных» фильмов в послевоенные годы. В Советский Союз были вывезены гигантские немецкие фильмовые фонды, составленные не только из немецких, но и французских, английских, голливудских фильмов за много лет. Фильмы, которые прежде были недоступны советскому зрителю. Скорее всего по недомыслию, стали пускать в прокат все эти фильмы. Помню, весь день шел в кинотеатре какой-нибудь советский фильм, разрекламированный большими афишами на улице, а внутри кинотеатра, рядом с кассой, укромно висело маленькое объявление, написанное от руки, – о том, что на последних двух сеансах, в 22 часа и в полночь, будет демонстрироваться такой-то фильм – шло иностранное название. И на этих двух сеансах зал был заполнен до отказа. Даже на полуночном сеансе, с перспективой возвращаться домой пешком в два часа ночи через весь город. Люди приходили отключиться от постылой советской действительности, погрузиться в чужую жизнь, где человек мог существовать независимо, без вмешательства власти в его частную жизнь, идти своим путем без постоянного контроля и запретов. Все в этом были своего рода «диссидентами». Коммунистический режим был ненавидим народом.