— Так в Америку плывём, — говорит. — Кто-нибудь из американцев о рым споткнётся, нос расшибёт, скажет: «По вашей вине. Платите за нос».
— Там так! — подтвердил Яша.
Я засмеялся:
— Шутишь!
— Какие там шутки! — сказал Витя. — Ты лучше бери кисть и помогай!
Помогать так помогать.
Вытянули мы на палубе целое многоточие. Положил Витя на место кисть, закурил и выглянул за борт. А Яша подошёл, говорит:
— Что, Америки не видно?
— Да скорей бы… — вздохнул Витя. — В Америку, а оттуда домой, в отпуск. — И пошутил: — На огород! Целый год дома не был!
Это понять можно. За год любая палуба надоест. Это мне пока ничего. Америку посмотреть хочется. Да ещё Новая Зеландия и Австралия впереди.
А Яша погладил бороду и толкнул Виктора в бок:
— Ничего, не скучай! Придём в Лос-Анджелес, всё быстро раскрутится, если под забастовку не попадём. Ещё приедет Серж с Джоном, развеселит.
— Я ему кино везу, — сказал Витя.
— И у меня есть подарочек, — улыбнулся Яша. А я поинтересовался:
— Какой Серж?
— Да такой. Армянин. Говорят, мальчишкой его фашисты угнали откуда-то в Германию, а потом попал сюда.
— А почему не вернётся? — спросил я.
— Не так всё просто, — сказал Яша. — Родственников у него вроде бы не осталось. Жена американка. Дети уже… Сначала бедовал, а теперь прижился. Домик у него свой, магазинчик на колёсах для моряков.
— И не только это…
— Ага, — сверкнул Яша огромными глазами и посмотрел на море, будто там что-то увидел. — Заехали к нему в гости, а он вдруг достаёт из-под подушки автомат-пистолет и в нас целится. Как гангстер.
— Настоящий автомат? — усомнился я.
— А какой же! Новенький, боевой! Мы спрашиваем: «Зачем тебе? Охотиться, что ли?» А он говорит: «На всякий случай. Как ночью без автомата дверь открывать? Ограбят». Он без автомата ночью не откроет. Ни дом, ни свой магазинчик.
Я только присвистнул и усмехнулся: «дорого-дёшево», за скобы плати, автомат под подушку… Ничего себе!
Я тоже стал чаще поглядывать на горизонт: где же они, небоскрёбы Америки?…
ЗДРАВСТВУЙ, АМЕРИКА!
Каждый день во время обеда по судовому радио звучало:
«От порта Иокогама пройдено столько-то тысяч миль».
«До порта Лос-Анджелес осталось столько-то миль».
Выйдешь на палубу, поднимешь голову вверх и думаешь: даль-то какая! А посмотришь вниз, и мурашки по спине побегут: глубина-то какая!
Только однажды прочертил в небе след самолёт, один-единственный — из Сан-Франциско на Гонолулу — и пропал.
И вдруг по радио объявили:
«До порта Лос-Анджелес осталось 220 миль».
И началось! Один наглаживает брюки, другой драит ботинки. Наталья печёт пирог. Говорит: «Гости придут». А около своей каюты стоит электромеханик, чикает ножницами, как заправский парикмахер, смеётся:
— Всех электриков подстриг. Кто следующий?
Завтра Калифорния!
Небо стало голубым, жарким. Потянулись по нему тонкие сухонькие облака и отразились в океане. За бортом заиграли мазутные пятна. Мы вышли на большую морскую дорогу.
Теперь вся команда высыпала на палубу.
Вон от Лос-Анджелеса на Сан-Франциско или Канаду пошёл элегантный белый «пассажир», за ним увязался старик банановоз, а ещё дальше громадный танкер. И все иод разными флагами. Сияют, чуть в небе не отражаются.
Потеплела вода. И ожила вдруг. Откуда ни возьмись, прошла по борту черепаха. А из-под форштевня как вынырнул, как засопел морской лев! Разбудили!… Спал на волне, как на диване.
Отфыркался он, ругнулся, наверное, и поплыл подальше. Сложил ласты на брюхе, усы — вверх. Досыпает, работяга!
Всю ночь плескались в глубине непонятные огни, вспыхивали звёзды, шумело что-то живое.
А утром, только я поднялся на ботдек, смотрю, — вокруг бело от крыльев. Парят в небе чайки. Садятся на мачты, на колонки грузовых стрел, держат гордо точёные головы, как ездовые.
Впереди голубеет над водой ажурный мост, и по далёким горам струится, перекатывается синеватый зной.
Прошла рядом с нами белая яхта под парусом, перегнулись через борт загорелые ребята, закричали:
— Привет, русские!
— Привет, привет! — помахал им Виктор Саныч. В белых перчатках, сияет: сам в порядке, «оркестр» в порядке. Никто не придерётся!
Вышел покурить Федотыч — тоже при параде.
П я побежал в каюту: надо бриться!
Намылился, подмигнул японскому кукольному семейству: «Ну что, не зря в плавание отправились? Вот и приплыли в Америку».
Задышали зноем бетонные причалы, засверкали под жарким калифорнийским солнцем тысячи разноцветных автомобилей. Будто волна выплеснула на берег колорадских жуков. Упёрлись в самое небо подъёмные краны. Из-за пакгауза вылетел на причал на голубом автопогрузчике могучий негр в оранжевой каске, тёмной пятернёй повернул руль… А высоко в небе закувыркался самолётик и стал выписывать по голубому ослепительными буквами: «Посетите нашу ярмарку».
Подставил я лицо солнцу и думаю:
«Ну, здравствуй, Америка! Как-то ты нас встретишь? Дорого, дёшево?»
НЕ ХОТИТЕ ЛИ ВЫ «КАРУ»?
В полдень я пошёл в кают-компанию обедать, но на моём месте возле Виктора Саныча сидел старик: в зелёной форме, сухонький, словно высох в этой жаре. Он всем учтиво кла-нялся, и мне поклонился. Я сел рядом, а Саныч сказал:
— Мистер Джордж приглашает в город, посмотреть Лос-Анджелес. Говорит: всё покажу. Едем?
Ещё бы! За иллюминаторами заманчиво синели горы…
— А что, — спросил я, — он таксист?
— Нет, просто так, — сказал Саныч, — по своей воле. Старик радостно кивнул:
— О'кей!
Я зарядил фотоаппарат, сбежал по трапу, попробовал землю ногой: как-никак Америка! Качается после плавания!
Мистер Джордж захлопнул за нами дверцу автомобиля, и мы мигом влетели на широкий мост, который я видел ещё с моря. Причалы качнулись внизу слева, справа вдруг сверкнул залив, над пароходом-гигантом вытянулись в небо три розовые трубы.
— «Куин-Мери»! — показал Саныч. — Самый большой «пассажир» в мире!
Я вскинул фотоаппарат. Но мы уже пролетели далеко вперёд, и вдоль дороги закачали верхушками высокие деревья. Не берёзы, не тополя — пальмы, словно негритянки, стриженные под мальчишку.
— Сфотографировать бы их, остановиться! — крикнул я. Но мистер Джордж крепче припал к рулю.
Дорога понеслась ещё быстрей. Вдали запрыгали прекрасные горы, за окном засвистел горячий ветер Калифорнии.
Ничего себе — «всё посмотрим»! Куда он так гонит?
Я щёлкнул раз-другой фотоаппаратом: хоть на плёнке разгляжу что-нибудь. Мимо нас летели десятки цветных автомобилей. Рядом мчалась напудренная старуха, челюсть у неё выпятилась, будто она старалась обогнать машину. Вперёд! Летел чёрный «Линкольн», а в нём хохотали десятка полтора негритят. Вперёд!
Летели цветные домики, летели долины, летели пальмы. Всё растягивалось от скорости, как резина.
Но вот засверкал стёклами первый небоскрёб; я вновь приготовил фотоаппарат. И вдруг мистер Джордж обернулся ко мне и каркнул.
Я оторопел.
А он опять повернулся и говорит:
— Карр!
Шутка, что ли? Странная шутка! Я удивлённо посмотрел на Саныча. А Саныч засмеялся:
— Он спрашивает, сколько стоит твоя «кара»?
Вот оно что! Я хоть и привык разговаривать на морском «международном» языке — где по-английски, где по-немецки, где глазами и руками, а этого не понял. Сколько стоит мой автомобиль?
— Нисколько, — пожал я плечами.
— Нисколько? А какая у вас «кара»? — обернулся мистер Джордж и, наклонив голову, посмотрел на меня сбоку одним глазом.
Я развёл руками. Да нет у меня «кары»!
А мистер Джордж опять каркнул, уже весело:
— Так вы, конечно, хотите «кару»?
Да что он раскаркался? «Кара да кара»!
Тут с обеих сторон засверкали рекламы. Замелькали закопчённые старинные улочки. Прошествовал по широкой улице в одних трусишках невероятный толстяк. Пронесла над головой большой ананас полная глазастая негритянка. Прошел босиком бородатый хиппи. Юг. Калифорния. Сфотографировать бы! Но мистер Джордж сильней прижимался к рулю и радостно поблёскивал глазами, будто торопился показать нам самое важное.
Мелькнул отель, в котором застрелили кандидата в президенты Америки Роберта Кеннеди. Мелькнул какой-то стадион. Но мы всё летели, и коричневое лицо мистера Джорджа вытягивалось и заострялось. Вперёд!
Вдруг мы затормозили. Перед нами на пустыре мерцали пыльными крышами сотни автомобилей.
— Пожалуйста! — Мистер Джордж, приветливо кланяясь, отворил дверцу и повёл нас к пустырю. — Кары. Покупайте любую!
За оградой, как стадо в загоне, изнывали от жары подержанные машины.
— Недорого, — убеждал мистер Джордж. — Выбирайте.
А навстречу нам торопились ещё два американца и, открывая ворота, показывали: «Кары! Кары!» Мы с Санычем переглянулись: вон куда торопился мистер Джордж! Продавать старые автомобили! И сказали:
— Нам не надо!
— Не нравится? — насупился мистер Джордж. — Поедем дальше.
Мы проскочили ещё несколько знойных кварталов и снова оказались у загона старых машин.
— Пожалуйста! Покупайте! — распахнул дверцу Джордж. Я засмеялся. Да что он! Приеду во Владивосток на такой «каре», покачу по городу, на меня все мальчишки пальцем показывать будут: «Вон тот самый, что старую „кару“ тащил на пароходе».
— Нет, — говорю. — Не надо.
Мистер Джордж нырнул в машину, нос у него вытянулся, как клюв у сердитой птицы, и мимо нас ещё стремительнее полетело голубое калифорнийское небо.
Возле парохода мы вышли. Мистер Джордж сверкнул нам вслед глазом, прижался к рулю, как ворон в самом настоящем гнезде, только не каркнул на прощание. И помчал к другим пароходам.
МОЛОДЕЦ, НАТАЛЬЯ!
На пароходе из конца коридора тоже неслось: «Кара! Кара!» Ну, думаю, мистер Джордж всю голову мне прокаркал. Мерещится уже!
Но вот вошёл в каюту, опять слышу: «Кара».