— А Наталья тоже по золотой лесенке добиралась, — сказал Яша.
Все улыбнулись.
Что верно, то верно. Каждый день трапы драила, так что любая ступенька золотом горела. Сложить все — от Иокогамы до Америки — целая золотая лестница! Вон как добиралась. И не зря.
Стоит себе, на мир смотрит. Красота! Синеют заливы, горят под солнцем «Золотые ворота», гуляют волны, висят над ними невиданные мосты.
Есть на что посмотреть!
ПАРУСА НА ПРИВЯЗИ
Кого куда, а моряка тянет к морю.
Подошли мы к причалу, а возле пирса белым-бело от парусов. Покачиваются мачты, стоят на цепях яхты. Всё на них сверкает, поигрывают паруса на ветру, в море просятся.
Вода чистая; видно, как по дну ползают морские звёзды, колышется в волнах трава. Сверкают лодки. Одна — с каютой, другая — с двойной палубой и мостиком. Третья отсвечивает надраенной медью и бронзой. Выбирай какую хочешь!
— Наверное, яхт-клуб, — сказал Витя. — Отлично. Взял яхту, кати куда угодно.
Атлас Вогизыч посмотрел на нас с иронией:
— Конечно, катить можно куда угодно. Если есть деньги. Это не клуб. Это распродажа. Покупайте, — рассмеялся он, — если у вас лежат доллары в этом банке. — И он кивнул в сторону небоскрёба с буквами «Бэнк оф Америка», а потом на таблички, которые были развешаны возле яхт.
— А что, покупаем? — сказал Витя, заломил берет и подошёл к причалу поближе.
И вдруг лицо его вытянулось:
— Шестьдесят тысяч долларов!
— Что шестьдесят! Вон двести пятьдесят тысяч! — показал Яша.
— Это целой команде год вкалывать! — подсчитал Витя.
— Так на того, кто может купить, и вкалывают целые команды, — сказал Атлас Вогизыч.
Возле нас стояли мальчишки, взрослые туристы и тоже смотрели на таблички с ценами.
— Вот вам и яхты! — сказал боцман. — Столпились на якорях. А чего их держать на привязи? Вон сколько кругом людей. Пусть учатся править, водить. Дело-то какое красивое!
«И верно, что держать? — подумал я. — Пусть учатся водить! Волны вокруг широкие, бегучие. Зовут! И человеку в яхте весело, и парусу хорошо лететь по морю. Красивое дело!»
СУВЕНИР ИЗ САН-ФРАНЦИСКО
Уже вечерело, когда мы вернулись на судно. Стали подниматься, а навстречу капитан и мистер Роберт. Прилетел… Дела!
— Находились? — спросил меня Пётр Константинович. — А то поехали с нами? К утру погрузят контейнеры, и уйдём.
— Как к утру? А другу монеты? А сувенир?
— Поезжай! — посоветовал с трапа Виктор Саныч. Он опять «дирижировал ансамблем»: — Сейчас заварю на всю ночь кофеёк, а утром — «гуд бай», Сан-Франциско!
— Конечно, поехали! — согласился я.
Капитан сел впереди с напевающим что-то Робертом, и мы помчались по причалам, шумным стритам и просторным мостам.
На минуту Роберт остановил машину на скалистом берегу океана у прозрачного стеклянного домика:
— Сувениры.
Я вошёл в дом.
Он был весь, как морское дно, уставлен кораллами и раковинами. Но их у меня в достатке ещё с прошлых плаваний. Сам доставал! А вот что бы найти такое, что напоминало бы Америку?
Я увидел на столе большую синюю кружку. На ней яркими красками были оттиснуты виды Сан-Франциско. Вот «Гол-ден-Гэйд» бридж, к которому мы шагали с боцманом, вот улочка со старым трамваем, а вот гора, на которую мы взбирались всей палубой.
Оглядел я кружку со всех сторон. Хоть и простая, а приеду в Москву, возьму её в руки — передо мной весь Сан-Франциско. Всё вспомнится. Подбросил я её на ладони, шёлкнул по донышку. «Беру».
ПЕСНЯ
Мы мчались по улицам города. Солнце уже село. Посреди маленькой площади мексиканский оркестр стучал в розовые тарелки и отплясывал «Кукарачу». Трубы в руках музыкантов светились, как раковины. Стены домов были тоже розовыми. Потом всё это вдруг погасло, и, перекрашивая город по-своему, в воздухе заплясали цветные огни реклам. На одной из улиц рекламы горели особенно ярко и заполняли голубоватым светом площадь перед высокой стеной. У стены стояли прилавки. Они были завалены разноцветными рыбинами. За стёклами стоек грозили клешнями громадные алые крабы. Торговцы расхваливали товар. Один кричал:
— Крабы, крабы!
Другой поднимал за щупальца осьминога.
За высокой аркой плескались волны залива, и рыбаки, ещё в робах и сапогах, тащили в корзинах свой товар. Рыба плескалась и шлёпалась, как где-нибудь в шаланде.
Это был рыбный базар. Всё пахло морем, сырой солью, глубиной.
Мы отведали крабов по-санфранцисски.
Роберт сказал:
— Теперь посмотрим Сан-Франциско!
Казалось, что мы летим среди звёзд. Я старался что-нибудь запомнить, но видел только огни, огни, огни… В ночной темноте ближние кварталы снова становились электрическими полями, а дальние мерцали, как таинственные галактики, — с какими-то весёлыми пятнами света, силуэтами людей они проносились мимо и навсегда пропадали из глаз…
Наконец послышался гул океана, мы выехали на набережную и подкатили к большому зданию среди пальм.
Через минуту мы словно вошли в горящую печь.
Всё в зале было угольно-красно. За столиками сидели люди и цедили сквозь трубочки и соломинки из бокалов напитки. А в конце зала стоял микрофон и лежала гитара. Капитан сказал:
— Будет музыка.
На стол нам поставили напитки со льдом. А в это время на маленький помост вышел парень в алой рубахе. Около него на тумбе светилась тарелка. И все стали бросать на неё деньги. Парень кланялся и исполнял под гитару разные песни.
— Хорошо, а? Хорошо… — шепнул капитан.
Что парень пел, было непонятно. Но, наверное, про море, про паруса. А может быть, так мне казалось, потому что ветер доносил в зал запахи моря.
— Хорошо, — согласился я и опустил руку в карман. У меня ещё оставался последний доллар. Хотел я его отвезти товарищу для коллекции, но встал и положил на тарелку.
Парень посмотрел на меня, потом на тарелку и пренебрежительно усмехнулся.
Я растерялся: ему показалось мало. Всего доллар!
Но ведь я от всей души — последний, матросский!
Тут подошёл Роберт, бросил на тарелку несколько долларов и сказал:
— Спой русскую песню! Теперь смутился певец:
— Я русских не пою. Я спою мексиканскую.
— Пусть поёт мексиканскую, — сказали мы.
Парень поставил ногу на стул, ударил по струнам и запел «Челиту». Мы переглянулись.
Так это же, хоть и мексиканская, а наша песня! Я её ещё до войны пел по вечерам с нашим соседом дядей Володей.
Он, бывало, вынесет патефон, заведёт «Челиту», сам поёт и меня подбивает: «Подтягивай!» Хорошо получалось!
Потом дядя Володя ушёл на фронт, патефон разбомбили. А я, когда ходил выступать в госпиталь к раненым, всегда пел «Челиту».
Своя это песня!
Мы с капитаном стали подтягивать. Получается!
Я взял выше, мексиканец — тоже.
Я затянул ещё сильней. Получилось.
Капитан хлопнул меня по руке: «Давай!»
Я разошёлся, раззадорился, и голос зазвучал чисто, легко. Словно не я пою — сама песня поётся!
Гляжу, парень притих. Американцы повернулись ко мне и слушают. И не просто слушают, а подхватывают хором, подпевают!
Кончилась песня. Я слышу, кругом аплодируют. Ещё петь просят. Я попробовал, про себя затянул, а потом махнул рукой. Всё. Пропал голос. То ли от волнения, то ли спел я своё — и хватит. Лучше остановиться вовремя.
Успокоился я немного. Смотрю, американцы идут ко мне. Один, другой… Автографы просят. Я отмахиваюсь. А капитан смеётся:
— Пишите, разве жалко! Это ведь не только от себя, а от России!
Стали мы прощаться.
Подошёл ко мне парень-певец, пожал руку и говорит:
— А с русскими хорошо петь.
Я поклонился и говорю:
— И с американцами тоже.
РАДИОГРАММА
Всю ночь я не мог понять, сплю или нет. Перед глазами у меня всё сверкал Сан-Франциско; то из угла каюты всплывали алые крабы, то фосфорились рыбы… И мчались, пружинили, уносились дороги.
А на рассвете раздался крик: «Подъём!» Мы отшвартовались, выбрали концы и под спящими мостами пошли мимо небоскрёбов. Я посмотрел на окна, помахал напоследок: «Гуд бай! Уходим!» И днём наши штурманы уже отсчитывали мили в океане.
Мы крепили новые контейнеры, опять грохотали цепями. За бортом отфыркивались морские львы, и чайки, покружив над нами, поворачивали к берегу.
— Ну, вот теперь дело! — сказал Федотыч. — Десять суток до Японии, а там домой.
— А вдруг опять пошлют в Америку? — откликнулся Ни-коныч.
Федотыч ударил ладонью о поручень:
— Ну нет, я — всё, я в тайгу! В отпуск. Не могу больше!
— А я бы ещё полгодика прихватил, — вмешался Яша.
«Мне и вовсе рано скучать, — подумал я. — Можно бы ещё по Америке поездить. И Новая Зеландия впереди!»
Тут ко мне подошёл Витя:
— Тебя к капитану… Я постучал в рулевую.
Пётр Константинович повернулся ко мне:
— Ну что, прощай Америка? — и улыбнулся. — Теперь мы домой идём. Мы домой. А вы… — И он протянул мне радиограмму: «Иокогаме пересядете „Старый большевик“ следованием Гонконг, Бангкок, Сингапур, Малазию, Индию. Судно Новой Зеландии будет осенью».
— Вот те раз! — сказал я.
— Что? — рассмеялся капитан. — Ничего дорожка? Я перечитал радиограмму снова.
— Ничего! Бродить ещё месяца два.
— Да нет! Пожалуй, все четыре, — сказал Пётр Константинович. — К зиме вернётесь. Ещё надоест.
— Зато Гонконг, Бангкок, Сингапур, Индия, а впереди Новая Зеландия! — поразмыслил я.
— Да, Новая Зеландия — это здорово. — Капитан прошёлся из угла в угол. — В Новую Зеландию я бы тоже хотел попасть. Да вот не получается. Но всё-таки надеюсь! — азартно сказал он. — У каждого впереди должна быть своя Новая Зеландия. Должна, Атлас Вогизыч?
Третий штурман, наклонясь над картой, сверял курс. Он приподнял циркуль и кивнул: «А как же иначе».
ПРИВЕТ КАПИТАНУ!
Федотыч как угадал. До Японии мы шли ровно десять суток.