— Видел? — с изумлением сказал Валерий Иваныч. — Морской вокзал! Недавно построили! А ну пошли дальше! Что там ещё за чудеса?
Мы втёрлись в шумную толпу и вышли на бойкую улочку.
И тут тоже начались чудеса. Но совсем другие.
По улице, словно в Диснейленде, дребезжал старинный двухэтажный трамвай. Из окон его смотрели китайцы, но не гуттаперчевые, а настоящие, живые.
Рядом с трамваем бежал человек и тащил коляску, в которой сидел толстый мужчина.
Не мужчина — пуховик! Будто его нарочно посадили продемонстрировать, как капиталисты эксплуатируют бедняков.
За ними ещё один тощий китаец тянул ярко-красную коляску с картонными ящиками, а сбоку бежала китаянка и покрикивала. Наверное, «быстрей, быстрей!».
Совсем как в прошлом веке! Только люди были сегодняшние, живые.
Какой-то мальчишка взмахнул передо мной пачкой газет. Прошли несколько шагов, и старик рикша тронул меня за плечо:
— Поехали!
Но я показал на ноги:
— Ничего! Как-нибудь на своих на двоих!
ОБЫКНОВЕННЫЕ ДЕТИ ГОНКОНГА
Мы быстро прошли шумную улицу, заваленную картонными ящиками, уставленную лавочками, возле которых хозяева жевали резинку, кричали, размахивали платками, лентами, трещали трещотками, и стали подниматься в гору.
Здесь не было ни лавок, ни рикшей. Высоким зданиям было просторно. Под тенистыми деревьями проносились сверкающие автомобили. И маленький полицейский в шортах и в белом шлеме указывал жезлом дорогу.
Над одним высоким домом развев
ался английский, над другим американский флаги.
Здания светились, будто айсберги. А шум города долетал сюда снизу, как гул птичьего базара.
Дорога вилась по сопке, и над нею нависали крепкие тропические лианы.
— Это только начало, — сказал «Чудеса ботаники», снимая фотоаппарат, похожий на ствол миномёта. — Вон какая красота!
Сверху действительно было на что посмотреть. Между зелёными островами качались цветные суда, голубое небо сливалось с голубой водой, а далеко-далеко, у самого горизонта, тянулись пароходные дымки.
Но вот мы поднялись ещё выше и пошли по широкой лестнице. Она была вся белая и уходила вверх — в небо. Возле неё рабочие подстригали газоны, а где-то вверху, казалось у самых облаков, темнела статуя английского короля в высокой, как колпак, короне… Вскинув голову, выставив вперёд ногу, он оглядывал океанские дали.
Рядом с памятником ходили павлины с яркими хвостами. И тоже по-королевски поднимали головы, будто прислушивались к рокоту моря.
— Отличный вид! — сказал Валерий Иваныч. Он приготовил фотоаппарат.
Но тут из аллеи выбежала стайка китайчат с чёрненькими чёлочками, в белых сияющих рубашках. Мальчишки шалили, болтали головами из стороны в сторону. За ними семенила на высоких каблучках изящная няня или воспитательница.
Они взобрались на пьедестал к королю, смеясь уселись вокруг него, а один, подпрыгивая, как козлёнок, подбежал к нам и показал мизинцем на детей: сфотографировать!
— Можно! — улыбнулся Валерий Иваныч.
Мальчуган взобрался на пьедестал и, сев среди своих товарищей, наклонил голову набок.
«Чудеса ботаники» прицелился и щёлкнул аппаратом. Я тоже сделал снимок.
Мальчишка наклонил голову в другую сторону и показал: ещё и так.
Электромеханик улыбнулся:
— Пожалуйста и так!
Тогда малыши спрыгнули, а один, тот самый, остался и показал пальцем: «Теперь меня одного».
— Ишь ты! — удивился я.
— Хватит, — сказал Валерий Иванович. Воспитательница подошла к нему и тоже сделала знак:
«Хватит». Но мальчуган поджал губы, гневно поглядел на неё, потом в нашу сторону и топнул ногой.
Остальные дети притихли и с любопытством смотрели то на воспитательницу, то на мальчишку — ждали, что же будет. Видно, здесь привыкли выполнять его капризы.
Но мы закрыли аппараты, и мальчишка зло спрыгнул вниз.
— Ничего себе! — сказал я Валерию Иванычу. — Ничего себе привычки с детства. Выучился у кого-то!
— Дети, — ответил он. — Обыкновенные дети Гонконга. «Не очень-то обыкновенные», — подумал я.
Мы посмотрели ещё раз сверху на море, на ослепительные облака и стали спускаться по лестнице — с неба на землю.
ВСТРЕЧИ НА ТОРГОВОЙ УЛИЦЕ
Снова послышался уличный шум, запахло соей, перцем, появились улочки, заставленные лавками. В одной лавке седенький старичок в треснувших очках вколачивал в старый ботинок гвозди. В другой — женщина чистила рыбу.
Из харчевен потянуло запахом чеснока и каракатиц, под ногами зашуршала обёрточная бумага в иероглифах, захрустела скорлупа. И впереди между высоких домов показался торговый ряд — настоящая щель!
Торговцы выскакивали из-за прилавков, хватали прохожих за руки, хрипели, шептали, кричали:
— Мохер!… Нейлон!… Бери гуд!… Америхэн!…
Ко мне подскочил желтозубый молодой китаец, вцепился в рубаху и затараторил:
— Корефан, друг, покупай!
— Что-то наших не видно, — сказал я Валерию Ивановичу, — уж не потеряли ли голову? — И вдруг столкнулся нос к носу с поваром Ваней. Цел! И голова на плечах.
— А я босоноги купил! — похвастал Ваня. — По камбузу бегать. А ты что?
— А ничего. Марки ищу!
— Да вон их в киоске завались! — Ваня схватил меня за руку. — Пошли.
Перед нами пробежал мальчуган с коромыслом. Маленький, тощий. Бока у него вздувались, как мехи, и было видно, как ходят рёбра. На коромысле качался десяток кастрюль, и из всех валил пар.
Следом за ним бежал ещё один, ещё меньше. Ноги его, казалось, подламывались, коромысло врезалось в плечо. В котелках плескалась горячая похлёбка, и он старался не расплескать её. Лицо его было искажено от напряжения.
Я посторонился, чтобы дать дорогу. Но тут сзади на меня кто-то прикрикнул.
Я оглянулся. И там, обливаясь потом, мчался мальчишка. Нейлоновая рубаха на нём была расстёгнута, и в руках тоже покачивались большие котелки.
А за ним ещё и ещё… Потные, взмокшие ребятишки толкали коляски с ящиками, тянули вёдра. Они ловко прокладывали себе путь, покрикивали, как катерки, и пропадали в узких проулках.
— Видел жизнь? — вздохнул Ваня.
— Дети Гонконга, — сказал я.
Валерий Иванович нахмурился и ничего не сказал.
Я достал фотоаппарат, но тут же спрятал. Здесь было темно, да и неловко как-то фотографировать человеческую беду. А стоило бы снять, чтобы дома показать, какой он, настоящий Гонконг. Сверху донизу.
ПЕНСИЯ ДЛЯ РИКШИ
По улице валили толпы народа. Шагали с покупками американские матросы с авианосца. Как кораблики, качались их белые шапочки. Сердито извивались драконы на блузах китаянок.
Сквозь толпу пробирались автомобили и, обгоняя их, потея, снова торопились рикши — на велосипедах и в упряжи.
Я спросил:
— Интересно, такси вокруг полно, а люди на рикшах раскатывают. Зачем?
— Дешевле, — сказал Валерий Иванович.
— На машине два-три доллара, а тут доллар бросил — и кати куда угодно, — объяснил Ваня. — Экономия.
— А бегут-то старики, — сказал я.
— А молодому что тут делать, — сказал Валерий Иваныч. — Молодой на стройку пойдёт или торговать.
— Так этим уже на пенсию пора! — заметил я.
— На пенсию? — усмехнулся Ваня. — Сейчас увидишь пенсию.
И он потянул нас в какой-то тесный проулок. Стало совсем темно. Солнце сюда не пробивалось. Было душно и влажно.
Небо словно пропало. Кое-где в лавочках горели свечи. На улице прямо на лотках горами лежали пальто, куртки, мотки ниток. Торговцы провожали нас и, кося глазами на соседей, таинственно шептали:
— Не надо его покупай. Его плохо! Моя покупай!
А у грязной стены среди окурков и обрывков целлофана, вытянув голые ноги, дремали старики, привалясь друг к другу. Рядом лежала ободранная, старая кошка и поглядывала по сторонам.
Это сюда, в эти ряды, бежали мальчишки с кастрюльками, котелками и раздавали их налево и направо торговцам. А старики только косили им вслед уголками глаз.
У богатой лавки стоял молодой упитанный торговец с тарелкой в руке. Он степенно доставал палочками рис и отправлял в рот.
За его спиной переливались шелка. На вешалках висели в ряд пальто и шубы.
Наконец он поел, выставил ногу вперёд — как король на пьедестале, что-то крикнул, и тотчас к нему подбежал тощий, согнутый старик. За стариком потянулась кошка.
Торговец показал старику на пол: «Подмести». И старик стал быстро мести мусор бамбуковой метёлкой. Подмёл, поставил метёлку в угол и встал около двери.
Торговец подбросил монету — она упала на пол к ногам старика, протянул ему тарелку: в ней что-то оставалось. Тот, кланяясь, взял её, подобрал монету и хотел сесть у дверей магазина, но хозяин замахал рукой: «Пошёл, пошёл!» И старик, кланяясь, попятился к стене.
Он примостился на корточках, взял горстку риса, положил возле кошки и, подвинув тарелку поближе, стал есть.
Мимо него шли матросы с покупками, задевали платьями торговки-китаянки, перешагивали через ноги мальчишки-разносчики. Но старый рикша не обращал на них никакого внимания.
— Вот тебе и пенсия и прекрасный Гонконг, — сказал Ваня. — А что город красивый, так кто спорит!
ТЕНИ НА ВОДЕ
Ночью на палубе у нас не работали. Молчали лебёдки, тихо было в трюмах.
Я заступил на вахту и иногда обходил палубу, чтоб никакие пираты не стащили у боцмана краску, не сбили замки с малярки.
Небо играло звёздами, отражалось в воде, и по нему скользили баржи и джонки — домики на плаву. Легко, невесомо. Будто это были только тени. Казалось, что и живут в них тени, а не люди. Вот течение понесло плавучий дом — заколебалась на окне занавеска, а на занавеске тени.
Вот тень-мужчина взяла тень-чашку, вот из чашки закурился тень-дымок.
А вон потянулось ещё судёнышко. У него на занавеске тень-женщина баюкает на руках тень-ребёнка. А рядом на джонке две тени укрылись тенью-одеялом и разом дунули на тень-свечу…