Я всё ходил по палубе и смотрел, как проплывает мимо тень-жизнь…
Вышел штурман Веня, закурил и тихо сказал:
— Как в т-театре т-теней.
Я кивнул ему молча, чтобы никого не разбудить. Утром начнётся дневная жизнь: заскрипят краны, зашумят лебёдки, и не тени, а живые люди потянут на спинах грузы, понесут ящики, потащат на коромыслах чаши и, как маленькие лод чонки перед айсбергами вельможных зданий, будут толкаться и кричать старые, усталые рикши. Пусть отдыхают.
«КОРЕФАН»
Все уже купили для друзей сувениры. Кто раздобыл монеты, марки, а я пока — ничего.
И теперь шагал за помощником капитана, приглядываясь к прилавкам.
В одном магазине приглядел целое деревце. Сосенку. Такую, как провожала нас из Японии, только миниатюрную. В другом продавали кобру с мангустой. А ещё дальше хохотала обезьяна из кокосового ореха. Выкатила глаза, выпучила красные губы. Шляпа на ней, как на английском офицере, очки из проволоки…
Хороша!
Но Фёдор Михайлович поморщился и тряхнул чубом.
— Зачем тебе обезьяна из кокосового ореха! Да этих кокосов кругом пруд пруди! Сам вырежешь! Такую образину соорудишь — упадут! — И вдруг он повернулся ко мне: — Ты себе куртку купи. Возвращаться когда будем? Зимой! А ты в рубашке. А ну-ка пошли!
И мы опять нырнули в «щель».
Едва мы пробрались к прилавку, от которого несло запахом кожи, ко мне подскочил знакомый уже китаец:
— А, корефан! Пальто! Смокинг! Куртка!
Он вытащил одной рукой из вороха вещей жёлтое хрустящее пальто, подбросил его, другой — бесцеремонно похлопал меня по карману:
— О, мони есть! Деньги есть. Покупай!
— Ладно, ладно, — отодвинул его в сторону Фёдор Михайлович. — Знаем! И подмигнул мне: — Уже подсчитал, сколько содрать. Тут ухо держи востро.
Помощник капитана сам вытащил чёрную куртку, чтоб и от снега и от дождя, примерил мне к плечам и вздохнул:
— Маленькая.
Китаец засуетился:
— О, литл, маленький. Не надо литл, найдем биг — большой! Только покупай, мы — друзья. Ты корефан, я корефан…
Он метнулся в лавчонку, выбежал с новой курткой, стал надевать на меня. Не лезет!
— Сейчас, секунд, — сказал китаец, что-то выдернул из рукава, крутнулся волчком. Полезло!
Фёдор Михайлович обошёл меня со всех сторон, посмотрел и степенно сказал:
— Хорошо.
Китаец обежал вокруг, закачал головой, зацокал языком:
— Хорошо, корефан. Мони давай.
Отсчитали мы ему доллары, завернули куртку и пошли дальше. Вдруг я почувствовал, что в руке у меня чего-то нет. Не хватает чего-то!
Прошёл ещё немного и спохватился:
— Фотоаппарата нет!
— А был? — спросил Фёдор Михайлович.
— А как же! — говорю. — Аппарат сына, да и плёнка интересная.
Мы вернулись к лотку, где видели мангусту, — нет аппарата! Остановились у магазина, где продавали обезьяну, — нет аппарата!
Фёдор Михайлович уверенно зашагал к «корефану». И я вдруг вспомнил: «Да ведь я аппарат в руке держал, когда к нему подходил! У меня ещё рука в рукав почему-то не влезала. А потом полезла!»
Подошли мы, а китаец нас будто и не замечает.
Фёдор Михайлович приподнял одно пальто с лотка — китаец покосился. Я приподнял второе — он подбежал и как затараторит:
— Что тут корефан ищет, что надо?
— Фотоаппарат, — говорю.
— Аппарат? — Торговец щёлкнул пальцем у глаза.
— Да, — кивнул я.
— Нет фотоаппарата, — говорит, — не знаю. Тесное слово!
Тут Фёдор Михайлович приподнял чуть не весь лоток. А китаец повернулся ко мне и быстро спросил:
— Твоя камера?
Будто не знает!
— А чья же! — говорю.
Торговец махнул рукой — будто делал одолжение! — нырнул на дно ящика, под стойку, и вытащил оттуда фотоаппарат. Мой!
Протянул он мне его и говорит:
— На! Ты корефан, я корефан. Мы друзья. Теперь всё только у меня покупать будешь!
Торговцы вокруг ухмыльнулись.
— Ну и корефан! — сказал я весело.
— Пират ты, а не корефан, маленький гонконгский пират! — рассмеялся Фёдор Михайлович. — Надо ещё посмотреть, не валяется ли у тебя там чья-нибудь голова.
— Голова? — торговец быстро поднял глаза и затряс ладонью. — Голова нет! Тесное слово! — И он бросился ловить новых покупателей.
А Фёдор Михайлович отобрал у меня свёрток и, пристраивая его под мышкой, проворчал:
— Давай сюда, а то тут и без аппарата, и без куртки останешься!
ВАЛЬС НА ПРИЧАЛЕ
Ещё утром, сойдя на берег, мы увидели в порту маленькую босоногую девочку. По всему причалу сидели и лежали грузчики и рабочие в пыльных робах. А девочка аккуратно переступала через них и подавала то одному, то другому блестящие оловянные чашки.
Плескалось море, скрипели баржи, чашки стучали о причал, и казалось, будто она под эту оловянную музыку танцует какой-то странный танец. С чашками.
— Вальсирует, — сказал я.
— Хозяйка, — заметил Фёдор Михайлович. — Стольких накормить! Навальсируешься. — И тут же похвалил: — А молодец!
Девочка задвигалась ещё быстрей. Со всех сторон её звали, а из лавки, стоявшей на причале, пожилая женщина всё подавала чашки с горячей кашей, и вслед нам доносился их стук…
Когда мы вернулись на причал, был уже вечер. Хорошо! Ни городского шума, ни крика торговцев. Морской ветерок, волны да корабли до самого горизонта.
И вдруг Фёдор Михайлович сказал:
— А девчонка-то всё вальсирует… Мы этого как-то сразу не заметили.
Весь причал был уставлен чашками, и девочка устало наклонялась и собирала их.
Следом за нами на причал спустились несколько чопорных англичан, а за ними, вся в белых кружевах, как облако, появилась высокая молодая женщина. Она словно бы возникла из прошлого. На шляпе у неё развевались пышные перья, а сзади чуть ли не тянулся настоящий шлейф!
Она прошествовала мимо девочки и пальцами отвела в сторону край платья, чтобы не испачкать об чашки.
Девочка подняла голову, лицо её вдруг вспыхнуло от удивления, глаза засветились. Но женщина как-то высокомерно взглянула на неё и на её руки; девочка тоже оглядела себя, своё платье, сгорбилась и стала собирать посуду. Как Золушка.
Раздался гудок. Это сигналили катера, и мы отправились на пароход.
Вокруг нас бурлила вода, мчались рядом судёнышки — не таинственные пиратские, а натруженные джонки, баржи, на которых вместе со взрослыми деловито раскачивались в такт волнам дети. Они ворочали тюки с хлопком, швыряли сетки макулатуры, раскатывали тяжёлые рулоны бумаги.
Постепенно Гонконг удалялся. Пропали из виду улочки, скрылись причалы, и всё за кормой становилось снова ярким, весёлым, праздничным.
НАДО ГОТОВИТЬ КРЮЧКИ
Мы шли через Сиамский залив в Бангкок, столицу Таиланда. Я и думать не думал попасть в эту страну, хотя слышал о ней давно, ещё когда она называлась «Королевство Сиам». По её джунглям пробирались самые страшные кобры. В болотах таились крокодилы, а её король выезжал во время праздников на белом слоне…
Иван Савельевич, довольный, пробежался по судну, сообщил:
— Порядок! Тайфунов не предвидится.
Я взял матросский инструмент — швабру, ведро, — но тут хлестнул тёплый тропический ливень, смыл с судна всю пыль и грязь почище заправского боцмана, выровнял волны, и по воде во все стороны зачиркали хвостами стаи летучих рыб.
На палубу выбралась вся команда.
Радисты монтировали антенну. «Чудеса ботаники» высаживал в банку новую рассаду, а боцман — молодой, высокий — прохаживался рядом и насмешливо приговаривал:
— Палуба — это железо, металл! Всё на ней должно быть железным! — И он показывал мозолистую ладонь, будто она тоже была из железа. — А тут на тебе! Чудеса ботаники, трав-ки-муравки…
Но Валерий Иванович спокойно продолжал своё дело. В дверях появился Фёдор Михайлович:
— Правильно, Валерий! Боцман ещё спасибо скажет! Боцман хотел что-то ответить, но посмотрел на помощника и воскликнул:
— Вот это другое дело!
Фёдор Михайлович, держа несколько крючков, спаянных вместе, обматывал их красными тряпицами.
— Кальмарницу готовлю. Кальмаров ловить, — сказал он.
— Эх и половим кальмарчиков! — обрадовался Ваня. — А потом их на сливочном масле, с лучком, а? — Глаза под очками сверкнули. — Всю команду накормим. Да ещё с жареной картошечкой… Объедение!
Видеть кальмаров я видел, а вот чтобы тянуть на крючке, этого мне не приходилось. Так бы и я половил!
«Чудеса ботаники» вдруг подпрыгнул, как мальчишка, схватил фотоаппарат и бросился к борту:
— Дельфины! Какие дельфины!…
Что дельфины! Надо готовить крючки. Впереди — кальмары.
ПОДПИСЬ КАЛЬМАРА
Как-то под вечер по правому борту возникли и скоро исчезли голубые прозрачные острова. А впереди открылся странный берег. Прямо из воды торчали жёсткие кусты, кое-где они поднимались над водой на спутанных корнях, будто на лапах.
Тут и там посреди залива одиноко стояли пальмы.
Вот сверкнул впереди огонёк на каком-то судне. Мигнул одинокий маяк.
Капитан дал на берег радиограмму, что мы подходим к Бангкоку. В ответ сообщили: «Ждите. В порт поведём утром». На баке загрохотала цепь. Плюхнулся в воду якорь. И всё стихло.
В распоряжении у нас была целая ночь. И после ужина вся команда повалила на корму за Фёдором Михайловичем.
Я притащил большую электролюстру, вывесил за борт и включил. В воду упал луч света, и сразу с трёх сторон вниз полетели кальмарницы.
Лиловое небо стало совсем тёмным. Из прибрежных джунглей уже доносились неясные ночные звуки, цверенчали цикады. Над мачтой всплеснулась тень — порхнула, закружила летучая мышь.
Фёдор Михайлович сказал:
— Ничего, сейчас совсем стемнеет, пойдут кальмарчики. И вдруг кто-то крикнул:
— Смотрите!
Мы перегнулись через борт и увидели, как из глубины всплывает бурая вьющаяся лента. Она подняла над водой плоскую голову и ушла вглубь. У меня мороз побежал по коже.