— А мыло всё равно продаст, — сказал Ваня. «Увидим», — подумал я и посмотрел мальчику вслед. После обеда я снова вышел на корму.
Команда смотрела, как мимо нас тянулись джонки, полные бананов и кокосовых орехов, а возле причала под кормой две гибкие девушки в белых брючках прямо с лодки торговали белыми лепёшками из кокосового молока и фруктовым напитком.
К ним подбегали грузчики, бросали прямо из чашек в рот штук по двадцать кокосовых лепёшечек, брали целлофановые мешочки с напитком и снова, шли работать.
Я облокотился на борт, засмотрелся.
И тут кто-то тронул меня за руку. Оглянулся — рядом стоял наш знакомый мальчишка.
Парень вертел передо мной чистыми руками. Смуглый лоб его сиял. А доброе смышлёное лицо говорило: «Вот, выполнил».
— Ты смотри, — удивился Ваня. — Вот это парень! Весь день малыш помогал тайскому повару. Подтаскивал кастрюли, наливал воду, следил за огнём. А вечером подозвал меня к борту и показал на другой берег: красиво!
Среди пальм по водяной улочке уходило за горизонт солнце. От него и к нему плыли лодки, и слышались нежные голоса. Опять вокруг пахло мандаринами, пальмовыми листьями. И я тоже сказал:
— Красиво.
— Таиланд, — с нежностью произнёс мальчик. И он вдруг распахнул маленькие руки так, будто хотел обнять и эту реку, и джунгли, и небо.
— А как тебя зовут? — спросил я.
— Тау, — сказал он.
— Таи — это твоя страна. — Я обвёл рукой всё вокруг. — А как тебя зовут?
Он улыбнулся, показал снова на пальмы, на реку, на пароходы и сказал:
— Это Таи. Таиланд. А я, — он показал на себя, — Тау… Потом дотронулся до меня и спросил:
— А ты — Москва?
Я кивнул и подумал: «А что в этих джунглях он может знать про Москву?»
И Тау будто ответил мне:
— Москва Гитлера бах-бах.
«А ведь знает! — обрадовался я. — Самое главное знает!» И мы стали объяснять друг другу, что как называется.
Тау показывал на небо и называл его на тайском языке, а я говорил по-русски.
Напротив остановились чиновники и внимательно прислушивались к нашему разговору.
А мы говорили про пароходы, про облака, про звёзды, которые уже появились в небе.
Потом Тау подобрал на палубе обрывок газеты, на котором был напечатан портрет красивой женщины, разгладил его и сказал:
— Это королева. Она добрая.
Скоро стало совсем темно. В воздухе что-то мелькнуло, потом ещё, ещё… И над нами, шурхая крыльями, закружились большие летучие мыши.
— Ну, мне пора, — сказал я Тау, — на вахту.
А Тау сложил лодочкой ладони, поднёс их к щеке и показал, что ему тоже пора. Спать.
Я похлопал его по плечам.
— Иди домой, к маме.
Но он развёл руками: дома нет, а мама работает на барже.
Он смёл веником с трюма пыль, лёг прямо на металл и, раскинув руки, стал смотреть на звёзды. Я нашёл кусок брезента, чтобы подстелить ему. Но Тау отмахнулся: ничего! Трюм тёплый, дождя нет. Тау привык!
Всю ночь я обходил палубу. Смотрел, всё ли в порядке, заглядывал в малярку, не случилось ли что, цела ли боцманская краска…
На лавке у котлов спал, завернувшись в одеяло, тайский повар. Прямо на стенах пакгауза, будто прилипли, спали ящерки. Только внизу, под кормой, стукались в борт кокосовые орехи, слышался плеск воды и смех. Там покачивалась на джонке керосиновая лампа, и две девушки, торговавшие лепёшками, пересмеивались с грузчиками.
А на трюме, свернувшись клубком, ёжился маленький большелобый мальчик. Под щекой у него лежала газета с портретом доброй королевы. Над головой проносились летучие мыши. А за рекой тихо дышала, словно старалась не шуметь, страна, которую он так хотел обнять своими руками.
ВСЁ В НАШИХ РУКАХ
За бортом зелёной полоской вспыхивали джунгли. День у меня был свободный, и я думал, как бы выбраться в город, когда меня окликнул Фёдор Михайлович:
— Тут приехал товарищ из нашего посольства. (За ним шёл ладный молодой человек.) Можно получить свежие газеты. Сколько уже не читали! Подъедешь?
— Конечно! — согласился я.
— Ну то-то! — подмигнул мне Фёдор Михайлович и потряс свёрнутой в трубку тетрадкой. — А я пока контрольную выполню.
Все знали, что помощник капитана настойчиво занимается английским и собирается сдать в пароходстве экзамен. И хотя капитан скептически замечал: «Во-первых, не сдашь. А во-вторых, зачем это на старости лет нужно!», Фёдор Михайлович выполнял все контрольные задания и говорил: «Во-первых, сдам, а во-вторых, пригодится!»
Помощник грузно зашагал в каюту, а я, садясь в машину, сказал:
— Взглянуть бы на город…
— За чем же остановка? — сказал Григорий (так звали товарища из посольства). — Хоть сейчас. Что посмотрим? Центр? Королевский дворец? Дрессированных слонят, зоопарк?
— Всё! И если можно, конечно, животных!
— Всё в наших руках! — улыбнулся Григорий.
Я приготовился смотреть на дикие джунгли, бамбуковые заросли, зелёные реки и каналы.
Но банановые кусты и тихие улочки быстро остались за спиной, и мы вырулили на широкий проспект, вдоль которого к самым облакам поднимались белые, как в Лос-Анджелесе, здания.
На площадях сверлили небо памятники. На постаменте одного стояли бронзовые солдаты…
А над высоким зданием кинотеатра горела алая надпись: «Приключения Одиссея», и на рекламах стреляли ковбои.
По дорогам летели автомобили, спешили стайки молодых людей с портфелями и книгами, и Григорий сказал:
— В университет!
Я усмехнулся:
— Я-то думал, кругом джунгли, а здесь животных днём с огнём не найдёшь! Столпотворение! Почти как в Токио.
— Найдём! — сказал Григорий. — Всё в наших руках! — И повернул машину к ограде, за которой зеленело поле и тянулись в небо высокие пальмы. Между ними, пощипывая траву, прогуливались медлительные серые слоны и коровы.
— Зоопарк? — спросил я.
— Нет. Зоопарк дальше, — сказал Григорий. — Это королевский дворец. Вон белое здание, в глубине…
— Так вот же коровы и слоны! — сказал я.
— Коров привезли специально из Швейцарии для короля. Он любит хорошее молоко. И слоны тоже королевские. Только королю сейчас, конечно, больше нравятся автомобили.
Я хотел разглядеть королевский дворец, в котором жила королева маленького Тау. Но от улицы дворец и дворцовый парк были отгорожены широким водяным рвом, а за решётками неподалёку от пальм прохаживались часовые.
КОГДА СМЕЁТСЯ ДЕРЕВО
Григорий свернул в узкую улочку.
Всё вокруг сразу задышало бензином. В открытых дверях каморок пыхтели примусы, синел чад.
По обочинам кое-где стояли потрёпанные автомобили. Под ними возились с инструментами рабочие — пожилые китайцы, малайцы. А возле них толкалась детвора.
Ребята тоже были перепачканы в мазуте, в масле, отвинчивали гайки, подносили детали и сами старались юркнуть под машину.
Кое-где в открытых мастерских лежали стволы красного дерева, валялись головы кокосовых орехов. А на полках стояли тёмно-вишнёвые статуэтки танцовщиц, водоносов.
И обезьяны. Те самые обезьяны, о которых я мечтал, тоже глядели с полок плутоватыми глазами.
В одной мастерской около большого бревна среди стружек сидел мальчик и стучал деревянным молотком по маленькому долотцу. Из дерева уже выступали чёрточки лица: обрисовался лоб, показалась бровь, переносица.
Вот мальчик ударил раз, другой — и появился кончик курносого носа. Ударил ещё раз — и нос сморщился от смеха.
— Хорошо! — сказал я.
Мальчик на секунду поднял голову, кивнул нам, но не оторвался от работы.
Я сделал вид, что хочу взять у него долото и тоже постучать, но он оглядел меня и шутя что-то сказал.
— Нужно учиться, чтоб дерево смеялось, а не плакало! — перевёл Григорий. — Без учёбы ничего не выйдет.
И мальчик снова склонился над деревом и застучал молоточком.
«Вспотеешь не раз, пока дерево улыбнётся!» — подумал я и сказал:
— Мастер.
— Нет, пока подмастерье, — возразил Григорий. — Но будет мастером.
ВЕСЁЛАЯ СЛУЖБА
Возле больших старинных ворот с каменными угрюмыми великанами Григорий остановил машину:
— А сейчас зайдём в таиландский храм.
И мы оказались в удивительном городке. Будто на каком-то странном космодроме.
Среди каменных плит росли старые деревья, высились каменные изваяния чудищ, увитые цветами, а впереди поднимались башни, похожие на диковинные ракеты, сложенные из громадных камней.
Среди них двигались люди в оранжевых, как у космонавтов, одеждах.
Одни перебирали пальцами чётки, другие размахивали дымящимися кадильницами на цепочках, а какой-то старый монах крутил транзистор.
В таких же монашеских тогах ходили вокруг ребята. И я показал на них Григорию:
— А что они здесь делают?
— Проходят службу.
— Как проходят службу? Как военные?
— Да. Как военные. Каждый должен отслужить в монастыре два месяца.
— И мальчики?
— Даже король.
— А если в бога не веришь?
— Так вот, чтобы верил. Без этого здесь не станешь ни врачом, ни учёным, ни королём.
Ребята ходили вокруг молчаливые и хмурые.
— Невесёлое это занятие, — сказал я. — Особенно для мальчишек.
С такой наукой да с такой командой ни с одного космодрома не поднимешься. По мне, лучше, как Тау, палубу драить или смеющиеся фигуры из дерева вырезать. Это дело весёлое.
И для тайских ребят, наверное, тоже. Не очень-то, поди, они в бога верят! Не то время: люди по Луне ходят, к Марсу подбираются. Наверное, порой и монахам хочется тогу на космический костюм сменить.
Да и здесь вон какие башни! Кажется, сами летят и всех вокруг лететь зовут: в небо, к звёздам.
МАЛЕНЬКИЙ ЛОСКУТОК ДЖУНГЛЕЙ
Уже перевалило за полдень. Стало душно, и над пагода ми начали искать друг друга лёгкие облачка. Григорий отёр брови и засмеялся.
— Упарился, будто пол-Сибири на лыжах исходил.
— А мне на плечи словно бы влажное полотенце накинули, — сказал я.