ла ни на что другое, он даже казался мне прекрасным. Золотистый и алый, пенящийся и бурлящий воздух.
Изгнанник оглянулся на меня через закрытое доспехом плечо. Я что-то увидела в его безумном взгляде – жалость? Нет, не жалость, но и злобы в нем тоже не было. Он опустил руку, и его огромный кулак свободно повис над бурлящим потоком.
И тогда я его увидела. Всего лишь проблеск, серебристый росчерк, прыгнувший из его ладони. Он помчался по нисходящему потоку, затем подпрыгнул, ловя поток восходящий и виляя в реке облаков. Нечто живое. Нечто живое, и благородное, и борющееся за выживание посреди пылающего царства смерти.
Это была она. Не знаю как, но я это поняла.
Я позвала ее, и серебристый росчерк замер. Затем он снова нырнул вниз, и я побежала вдоль берега реки отчаяния, смеясь, и танцуя, и зовя мою сестру, мчавшуюся прочь впереди меня. Всякий раз, когда огни забвения касались ее, она мерцала подобно свече во время бури. Я снова позвала ее, настойчивее, но она лишь быстрее поплыла сквозь тлетворные испарения.
– Подожди! – закричала я ей вслед, и мой крик присоединился к остальным, потонул в какофонии миллионов миллиардов других голосов. – Подожди меня! Я еще маленькая! Мне тебя не догнать!
Серебристый росчерк остановился. Он повернулся и отважно двинулся против течения, извиваясь и направляясь ко мне. Я закричала от радости – хор голосов поглотил и это тоже, но мне было все равно. Росчерк заметался у моих ног, тревожно, нерешительно. Я села на краю реки и расслабила свое длинное, гибкое тело от макушки до пальцев босых ног. Выражение моего лица стало таким мягким, что мне казалось, будто оно растает под пальцами, стоит мне коснуться собственной щеки. Помня наказ Эломии, я сорвала со спины плащ из шкуры черного волка и медленно, осторожно опустила капюшон в зеленовато-желтую реку и зачерпнула из нее сверкающую, серебристо-белую душу моей сестры.
Но действительно ли это была ее душа? Казалось, что это лишь ее фрагмент, сверкающий осколок. Маленькая мифрилоголовая форель смотрела на меня своими понимающими глазами и тыкалась головой в волчью шерсть, покрывавшую мою ладонь. Туман просочился сквозь шкуру и стек обратно в трясину. Любая частица моей сестры стоила того, чтобы пройти через это испытание.
Осколок в облике рыбки замерцал и забился в капюшоне, и вот передо мной уже стояла она, целиком, во весь рост, готовая бежать за край этого места, противного ее естеству. Ее золотистые волосы были убраны в длинную косу, ее серые глаза сияли, а ее юное лицо было полно надежды на будущее.
– Что это? Волшебство? – затаив дыхание спросила она.
Я отрицательно покачала головой.
– Тогда что? Как у тебя получилось?
Слезы наполнили глаза, и я чуть не захлебнулась рыданиями, которыми не смогла разразиться, когда она умерла.
– Любовь, – сказала я. – Я тебя люблю. И я по тебе скучала.
Отвага рассмеялась.
– Ну а я считаю, что это волшебство, – упрямо настояла она.
– Возможно, – ответила я, не сдерживая улыбку. – Возможно, так и есть.
Моя сестра потянулась ко мне, но я отшатнулась. Я не была глупа.
– Не сейчас, – прошептала я. – Но скоро. Скоро и навсегда. А теперь мы должны бежать.
Но длинная тень накрыла нас. Мы побежали по выжженным равнинам, и крики бросились в погоню, вопя о ворах и непрошеных гостях. Даже небеса били тревогу. Увы, тени оказались быстрее плоти. Гигант с пустым сердцем невозмутимо пересек землю и встал у нас на пути.
– Отпусти нас, – взмолилась я. – Ты сказал, что я могу уйти.
– И ты можешь. Но это останется здесь.
– Она – моя сестра, – говорила я.
– Лишь часть ее, возможно. Но ты ее не получишь.
Изгнанник поднял свою жуткую булаву, полыхавшую таким же голубым пламенем, что горело в его глазах. Я потянулась к своему луку, и три стрелы со скоростью ветра вонзились в его огромное плечо. Но он их словно не заметил. Он начал раскручивать булаву над головой. Когда она описала первый круг, я снова выстрелила. Еще три стрелы вонзились ему в шею. Горячая жидкость потекла по его гигантским плечам, обжигая кожу. Но он не заметил и этого.
Булава описала второй круг вокруг его жуткого черепа. Я схватилась за нож, висевший у меня на поясе, и метнула его в цель. Он перевернулся острием вперед, сверкая в смертельном сиянии, и провалился в пустоту его сердца.
И этот нож даже не замедлил его последний замах.
Однако гигант с пустым сердцем замахивался не на меня. Он замахивался на нее. Шипастое навершие булавы рухнуло вниз, рассекая густой, полный пепла воздух, и я бросилась к ней. Я бежала, но булава упала быстрее и пронеслась прямиком сквозь ее сверкающую душу. Миг она просто смотрела. Затем схватилась за сердце и распахнула рот, чтобы закричать, но оттуда не вырвалось ни звука. А потом она пошатнулась.
Я была глупа. Я всегда была глупа. По привычке, по глупой, выработанной за годы привычке, я неосознанно протянула к ней свои тонкие руки, так быстро, что показалось, будто я сделала это еще до того, как она пошатнулась. И я поймала ее, оттащив от разверзшейся земли, как и тогда, в детстве, когда вокруг нас гудел город, а впереди ждало целое будущее. Я поймала ее в руки, прижав к себе, и она подняла серые глаза, в которых я внезапно увидела понимание и горечь.
– Нет, нет, нет! – закричала я. – Все хорошо. Все хорошо. Я не… Эломия! Я не хотела. Это всего лишь миг. Случайность. Нет, нет…
Тяжелое небо разразилось громовым хохотом. Я повернула голову и увидела Изгнанника, согнувшегося пополам, упершего руки в свои изрезанные рунами колени и смеявшегося, стоя над расколотой землей.
– Зачем? – заорала я на него. – Зачем? Зачем давать мне шанс? Почему ты отдал ее мне лишь затем, чтобы снова отнять?
Страж проклятых довольно цокнул языком, обнажив свои уродливые зубы.
– Я хотел посмотреть на то, как ты потерпишь неудачу. Каких только неудач я не повидал здесь, в царстве обреченных душ. Тебе никогда не было суждено преуспеть, что бы там ни вещала дозорная. Ты – ничто. Ты – никто. Но важнее другое: моя маленькая рыбка должна была узнать истину – семья всегда терпит неудачу. Семья всегда подводит. Родство – это чума. Оно всегда приводит к разочарованию, и ты только что прекрасно это продемонстрировала. Но теперь все кончено, смертная.
Отвага хватала ртом воздух. Но находила лишь кровь и любовь. Она не вырывалась, а лишь крепче держалась за меня, касаясь моего лица ладонью, пытаясь запомнить меня, желая любви больше жизни. Но дрожание ее рук и трепет ее губ постепенно угасали. Ее взгляд скользнул к Изгнаннику, и в спокойном серебристом сиянии глаз Отваги показался страх.
– Отпусти меня, – мягко сказала она, накручивая мои волосы на палец.
– Не могу, – простонала я. – Он неправ. Он всегда будет неправ. Я – твоя сестра. Мы должны быть вместе. Кто я без тебя?
Но она печально покачала головой, и ее детский взор наполнился воспоминаниями.
– Ты не можешь забрать меня с собой. Здесь это запрещено, – едва слышно прошептала она.
Я рыдала, пока слезы не иссякли. Я держалась за нее так долго, что только могла, даже когда почувствовала, что холодные синие руки Эломии протягиваются к моему нутру и утягивают меня назад. «Нет, мы не можем расстаться вот так. Это неправильный конец. Эта история – ложь… Все должно закончиться хорошо. Должно».
Но этого не случилось. Возможно, и не могло случиться.
Я почувствовала, как постепенно исчезаю. Я ощущала, как далеко-далеко снег проходит сквозь мою душу. Я еще не растворилась полностью, но мне уже казалось, что я смотрю на сестру и на саму себя издалека, улетая выше, к солнцу, и луне, и горной вершине, и двум скорбящим статуям в снегу.
Нет. Я не могла расстаться с ней вот так.
Я рассмеялась. Заставила себя. Я могла дать ей хотя бы это. Чтобы все произошло так же, как и тогда. Звук был пустой, разбитый, но все же это был смех. Я поцеловала ее в нос. И с этим обещанием чары рассеялись. Отвага содрогнулась, замерцала, а затем превратилась в осколок кристалла, свободно скользнувший промеж моих пальцев и полетевший по воздуху. Она стала невесомой и снова серебристым росчерком заскользила и заметалась по потокам ветра, возвращаясь к нему, к ее стражу. Снова она мчалась впереди меня, всегда впереди, в бледный, вязкий облачный поток и прямиком в недра его ожидающего кулака…
…и пока та часть меня, что проникла в иной мир, неслась обратно сквозь ткань бытия к теплу и тяжести жизни, уволакиваемая синей, заледеневшей рукой, я видела под собой вращающиеся пустоши царства безнадежности, бескрайнего ничто, ужасной красно-серой истерзанной пустыни мучений.
И там, где мы шли, или бежали, или склонились, или сражались, или плакали, от края башни до места нашего расставания расцвели дикие белые розы и блестящие кровопийки, проросшие на бесплодной, голодной земле, похожие на изящное закрученное русло длинной глубокой реки.
И когда я проснулась, лишь этот образ остался в моем сердце. Дикие, сплетшиеся, яркие цветы, проросшие вопреки земле, которая их не желала. Но где же я видела нечто подобное? Я не могла вспомнить. Все остальные образы превратились в тени и туман и растворились, оставив меня одну, наполовину замерзшую и растерянную, прислонившуюся к каменной статуе скорбящей рогатой женщины. Я цеплялась за обрывки воспоминаний, но они становились все тоньше и разрозненнее. Почему я проделала такой путь? Ради чего? Из-за чего я могла оставить войну и свой народ? Что могло быть важнее?
Но мое сердце знало лишь один ответ – видение из грез, образ кровопийки, закручивающейся, алой, вечной.
Мои окоченевшие, посиневшие от холода пальцы скользнули по высеченным буквам имени статуи. Я долго смотрела на него, а затем закинула на плечо свой мешок и направилась вниз, к подножию горы, к лету, к силе и делу, которому я была нужна.
Принятие.