– Какой пляж в феврале? Где купаться?
– В открытом бассейне.
Вот о таком она даже не мечтала – открытый бассейн, а вокруг горы и небо. Еще бы сюда какую-нибудь любовь. Как все засияет!
Народ был знакомый. Сказали, что еще подъедут из Ленинграда.
Туся пошла после завтрака с пластиковым пакетом и набрала зеленых веток – очень много самых разных. Вечная зелень была очень яркая и очень колючая.
А у нее был очень яркий плащ – пальто на теплой подкладке. Ярко-ярко красный.
Перед ужином зашла в столовую и спросила, нет ли ненужных стеклянных банок. Ее равнодушно послали на помойку. Там особенно подошли молочные бутылки с широким горлышком.
Ее комната превратилась в оранжерею. Вдохновения это не прибавило, но стало чуть уютнее в казенном номере.
На дверь, которая была обита звукоизолирующей паклей, прикрытой кожзаменителем, Туся прикрепила много фотографий: семейные, детские, из своих спектаклей со знаменитыми актерами – это особенно тешило ее страдальческое самолюбие. Но экскурсии она не водила и хвастаться особо не собиралась.
Поставила пишущую машинку «Олимпия», вставила бумагу и…
В коридоре послышались шаги. И смех. Время, отведенное для творчества, кто-то проводил весело.
Туся высунула нос: двое, удаляясь, несли свои чемоданы, непринужденно и довольно громко беседуя.
«Новенькие, – поняла она, – не читали, наверное, объявления при входе, которое неизменно вызывало восторг пишущей братии: “Тихо. В спальном корпусе идет работа!”».
За ужином она, как всегда сидя со своим руководителем и его женой, небрежно спросила:
– А что за шум в коридоре был? Народ появился?
– Двое из Питера сегодня приехали.
С соседнего стола ей кивал знакомый драматург из Молдавии. Она однажды переводила его пьесу. Это не значило, что она знает молдавский, все было с подстрочника. Но за литературную обработку подстрочника неплохо платили – половину стоимости сочиненного текста. Фамилия драматурга в переводе с молдавского означала Василёк. Этот Василёк хотел, чтобы она перевела еще одну его пьесу. Потому что она не просто переводила, а заново писала многие сцены и диалоги.
В конце концов, с паршивой овцы хоть шерсти клок, но сначала она была обязана написать договорную пьесу, а уж потом заниматься приработком.
Но Василёк был настойчив. Он сказал, что будет ей диктовать перевод, чтобы у нее уже был текст на русском. А потом она может с ним делать все что угодно.
В принципе, это было более реально, чем та молодежная лабуда, которую она должна была сдать. Молдавских героев звали красиво Аурел и Ануца. Звучало интереснее, чем Иван Пантелеев и Светлана Филимонова.
Как же она все это не любила! Давать имена – ну как в роддоме. Да не все ли равно, как их зовут.
Короче, она согласилась на молдавский подстрочник. Только велела все перевести, быстро и не очень афишируя. Потом она скажет, что вот случайно нашлась хорошая пьеса из дружественной республики.
Договорились засесть немедленно.
Когда шли к ней в комнату, навстречу в столовую, явно опаздывая, спешила давешняя парочка. Одного из них она знала по московским встречам. Поздоровались.
Странно, что они оба из Питера. Один точно москвич.
– Ты не знаешь, кто это в темном плаще и в красивых перчатках? – спросила она Василька.
– Народный артист Толя, – не моргнув глазом, ответил молдаванин.
До завтрака желающих отвезли на автобусе в бассейн. Туся плавала неважно, но все равно очень любила. Вставало солнце. Вокруг темнели горы. Василёк рвался ее учить, но она предпочитала собачий стиль каким-то там кролям и брассам.
Накупавшись, сели в автобус. Солнце уже сияло вовсю.
После душа побежала завтракать.
Народный артист Толя шел к столику с тарелкой рисовой каши. Она прошла было мимо, но Толя задержал на ней взгляд и спросил:
– Если не ошибаюсь, в мурманском театре идет ваша пьеса? Моя пьеса в том же театре, мы на одной афише.
Тусе польстило внимание. Ее мало где ставили.
– Вы – Таня, я – Саша, – распределил народный артист Толя, – правильно?
«Сволочь Василёк, хорошо, что я еще никак не назвала его, – мелькнуло в голове», – и она сказала:
– Правильно.
А что она еще могла сказать?
И разошлись по своим столикам.
Потом Туся вспоминала – пробежала ли хоть какая искра, хоть намек на значимость в этом диалоге. Кроме раздражения на молдаванина, ничего. Таня подумала: какая же я была толстокожая!
Около него хорошо было быть. Просто стоять. Ни малейшей мысли о романе. Просто надежность. Просто тепло. Просто куда-то вместе пойти.
О чем говорили? О чем-то тогда важном. Может, о Чехове? Может, о погоде?
Сели в вагончик подвесной дороги. Последним подбежал Василёк. И сразу обида – мы же договаривались работать над подстрочником. Уже ногу поставил, чтобы войти.
И такое недовольство! Просто собственник. Татьяна этого очень не любила, давления любого.
Неожиданно Саша отстранил молдавского драматурга и не дал ему зайти внутрь. Вагон дернулся и пополз вниз.
– Это что такое? – возмущенно завопил Василёк.
– Ты нам надоел, – приветливо сказал Саша.
И Тусе немедленно захотелось его обнять.
Вагончик плыл не спеша, низко, почти касаясь крыш домов, сараев. Виноградные плети еще оставались голыми, но на них уже зарождались будущие грозди, наполненные крымским солнцем и вином. Обнажены были жалкие хозяйственные постройки. Стояли водокачки, ждали воды с гор.
Люди, собаки, кусты сирени ждали весны.
Рванул внезапно ветер, и Саша обнял ее, закрывая от негодования природы. Хотелось плыть и плыть. Татьяна ничего не знала ни о его профессии – понятно, что драматург, но это не способ заработка, это дар Божий и ничто больше (например, Татьяна себя числила домохозяйкой), ни о его прошлом, ни о его настоящем, ни где он живет, ни с кем он живет. Не знала и не хотела знать.
А вот бесконечно плыть к морю на подвесной дороге – хотела.
На набережной гуляли зимние курортники – тепло одетые, даже укутанные. От моря дуло ледяным весенним ветром.
Подошли к воде. Постояли. Вдали, на самом горизонте, шел большой пароход.
– Интересно, как его зовут? – произнесла Туся.
– «Александр Грибоедов», – моментально ответил Саша, даже не прищуривая глаз.
Туся подивилась остроте зрения, но решила, что врет. Надо было потом прожить столько лет, чтобы поверить, что сказал правду.
Зашли в цветочный магазин. Аромат был нежный и не депрессивный – Татьяна терпеть не могла цветочные магазины, они ей напоминали кладбища.
А здесь стояли слабо окрашенные природой фрезии – и от них шел запах, который обычно эти цветы не издавали. Зимние сорта не пахнут. У них нет на это сил.
Он хотел купить ей букет, но не решился. Не хотел походить на Василька.
А вот и он. Стоит, обиженный, смотрит на колесо обозрения.
– Пошли от него, – потянула Туся.
Саша уже купил в кассе два билета и повел ее к кабинке.
Василёк исчез.
Кабинки поочередно спускались вниз и заселялись пассажирами. А их кабинка поднималась по мере заполнения. И вот они уже на самом верху, вот стали спускаться.
– Ты боишься высоты? – спросил Саша.
«Очень, – хотела сказать Туся, но не сказала, а подумала: – С тобой я ничего не боюсь!» Но показалось тривиальным и то и другое. Смолчала.
И вот включили музыку, и под вальс Штрауса они стали вздыматься к небесам, к солнцу, к вечности.
И опять захотелось, чтобы никогда не кончалось это колесо. Какой сегодня насыщенный день – одни полеты!
На полуобороте их заваливало, но не вниз головой, слава богу. Просто возникало чувство, что они лежат на одной постели – головами к небу.
Пока шел круг, Татьяна ждала этого момента. Желала.
И по ее желанию именно в этой перевернутой позиции сломалось колесо обозрения. Встало.
В полувисячем положении Саша обнял ее, и они замерли.
Из соседней кабинки раздался певучий голос Василька:
– Хорошо из горла пить!
Он тоже висел, сильно запрокинувшись.
В его руках был остродефицитный, но доступный в Ялте 78-го года напиток пепси-кола.
Обратно поднимались пешком – подъемник уже не работал. Ужин диктовал расписание дня.
Влетели последними – никого уже не было в столовой. Официантки снимали с себя фартучки и кружевные наколки.
Ворчливо покормили чем Бог послал.
Татьяна и Саша были рады, что они одни.
Хотелось исчезнуть с поля зрения всего семинара.
Хотелось скрыть от самих себя волнение в висках.
Татьяна ушла в душ, который находился на этаже, и простояла под горячей струей почти час. Приходила в трезвое чувство.
Саша засел за пьесу, которую готовил к завершению. И хорошо пошло.
Потом Туся заперлась у себя в комнате и не отвечала на стук – не знала кто и не хотела знать, кому она понадобилась. Пусть думают, что она крепко спит или сидит в каком-нибудь номере в веселой компании братьев-драматургов.
День завершался, горы засыпали. Море исчезало. Чехов грозил пальцем.
На стене висело ружье.
Утром в автобусе, который отправлялся в бассейн, Саши не было, а она была совершенно уверена, что будет. Что-то сбоило.
Без всякого удовольствия побарахталась в хлорке, выслушала очередные вопли Василька, обещала ему сегодня же записать под его диктовку весь текст.
Когда автобус вскарабкался в гору и подкатил к Дому творчества, наверху в окне мелькнуло Сашино лицо и скрылось.
«Ну и фиг с тобой!»
И пошла смывать хлорку. Еле успела на завтрак. Вяло жевала манную кашу и слушала новости про вновь прибывших. У москвича уже шли последние репетиции в питерском театре, а Саша, оказывается, никакой не артист и никакой не народный. Работает на телевидении. Но это было неважно. Важно было, что он дописывает пьесу и хочет ее прочитать перед самым отъездом, поэтому никуда не ходит и никого не видит.