В затхлой комнате с опущенными шторами была тишина. Катя со света не увидела никого. Потом глаза привыкли к темноте, и проступила кровать, на которой лежали две фигуры.
Кате стало страшно. Она не слышала даже дыхания.
Нащупала выключатель.
На нее молча смотрела Вера огромными, открытыми на мир глазами.
Она держала за руку мать.
Обе руки переплелись в тугой узел. Не разъять.
Мать была мертва.
Теперь жили втроем: Катя, Вера и Алеша.
Утром Катя отводила Алешу в школу. Вера не ходила никуда.
Сидела у телевизора. Даже посуду не мыла.
Катя ехала на студию, выясняла, что дальше делать. Никто ничего не знал. Картину заморозили. Показанный материал не понравился худсовету. Решили заменить режиссера и все переснять.
Приводила Алешу домой, готовила еду и мыла посуду.
Она почему-то считала себя виноватой в смерти Вериной мамы.
– Знаешь, – сказала Катя однажды вечером, – я узнала, можно сдать экзамены экстерном, и тогда ты сможешь поступать летом во ВГИК.
– Куда?
– Экстерном можно сдать…
– Поступать куда?
– В Институт кино, дура, только для этого надо сдать экзамены.
– А купить нельзя?
– Что купить?
– Аттестат.
Алеша неожиданно отложил вилку, он заинтересовался возможностью не ходить в школу.
– А мне можно?
– Нет, – отрезала Катя, – речь идет о Вере.
– Я хочу в институт, – сказала девочка.
– Тогда завтра пойдем узнавать про экстернат.
Катя готовилась опекать свою Холеру и буквально тащить силой, но ей неожиданно предложили снять короткометражку. И она буквально утонула в работе – это был последний реальный шанс доказать свою профессиональную пригодность.
Где-то существовал Алеша и, кажется, хорошо учился. Сам уходил в школу, сам приходил – на шее болтался ключ от квартиры. Кормили его всей коммуналкой.
Как жила Вера, Катя только догадывалась – у девочки тоже был последний шанс: или стать человеком, или повторить судьбу матери.
Великий и ужасный худсовет принял «картинку», как Катя ее называла, на ура и добавил в сборный компот, в котором были короткометражки классиков и гениев. Катя мысленно сжалась и поняла: опять «белая собачка».
На премьеру в кинотеатре «Звездочка» Катя поехала с Алешей, в последнюю минуту захотела поехать Вера. Она буквально только что откуда-то вернулась в хорошем настроении.
Там, в зале, в ожидании начала Вера прижалась прямо к уху Кати и сказала:
– А я поступила!
Катя поняла сразу, но не знала, какие надо сказать слова.
А тут ее срочно позвали на сцену. Выходили все создатели сборника, известные своими прежними картинами. Так их и представлял ведущий, и каждое имя встречали овациями. Катя прошла как случайный обмылок, но она к этому привыкла.
Их не вернули в зал, а повели в директорский кабинет угощать. Там она немного освоилась. С ней церемонно знакомились гении.
А в голове стучало: а правильно ли я поняла, может, ослышалась, а может, эта Холера опять что-то выкинула и поступила на завод уборщицей?
После они все опять вышли на сцену кланяться. Понесли букеты – не ей, правильно: не заслужила.
Слегка оплеванная сама собой Катя поискала глазами своих, но их в зале уже не было. Ну ясно, смотались за мороженым, на фиг им эта ерунда нужна.
Пока искали именно ее, Катину, потерянную бобину с фильмом – нашли, конечно, механик не туда положил, а сам ушел, Катя вышла в пустое фойе.
На единственном стуле, предназначенным для билетерши, сидели ее дети. Алеша держал сорванные с клумбы настурции. Он сразу побежал к ней, обнял, Катя обняла его и через плечо крикнула Вере:
– Ты куда поступила? На актерский?
– Что я сумасшедшая?! На режиссуру, я хочу, как ты, делать кино, а не играть.
– Ах ты, моя белая собачка, – сказала Катя, – бедная ты моя белая собачка.
Им обеим этой ночью приснился один и тот же сон.
Вокруг огромного многоэтажного дома бегает гигантская собака, больше слона. Они обе, взявшись за руки, выходят из подъезда с гранитным порталом, и на них выскакивает собака. Они прячутся в доме, бегут по запутанным подземным проходам. Замирают. Прислушиваются. Пугливо озираясь, выглядывают из грязного черного хода во двор. Пусто.
Идут, наступая только на плитки, которыми был выложен черный выход из винного подвала, где хранились армянские коньяки – их запах они ощущали даже во сне.
Во дворе стоит уродливая, похожая на башню, вытяжная труба, работающая на вентиляцию метрополитена. Из нее идет теплый белый пар.
Около башни стоит Белая Собачка размером, больше башни.
Но это уже не сказка про «белую собачку», а сказка про «белого бычка».
Татарка
Огромный бант еле держится на жидких волосенках трехлетней девочки Айгуль. Все называют ее Гуля.
– Какая ты красавица, Гуленька, – говорит ей татарская бабушка Башира, – ты самая-самая красивая девочка в мире.
– Лучше мамы?
– Конечно нет, мама лучшая, а ты – самая красивая.
В детском саду утренник, посвященный дедушке Ленину. Дети поют песни и робко топочут ножками. Гуленька читает стихи про любимого дедушку Ленина. Бабушка сидит в первом ряду среди умиляющихся мамочек и плачет. Все громче и громче. К ней испуганно подходит воспитательница и тихонько уводит ее из украшенного зала. Гуля тут же перестает читать и бежит за бабушкой.
На кухне бабушке Башире дали стакан воды. Гуля вскарабкалась ей на колени. Бант оторвался и намок.
– Успокойтесь, – говорит воспитательница и уходит в зал. Бабушка крепко обнимает Гуленьку.
– Что ты плачешь? – спрашивает девочка и прилаживает свой бант бабушке в волосы.
– У тебя был хороший дедушка… Гамил. Знаешь, что значит это имя? Труженик. Он очень много работал. Он очень хотел тебя увидеть. Но не увидел.
– Почему?
– Он уехал.
– Поедем к нему.
– Поедем, позже, когда время придет.
Гуле удается нацепить бантик. Получилось очень красиво. Гуля смеется. Так и пошли домой. Бабушка надела платок на голову и бант пропал.
А когда пришли домой, Гуля стала искать бант, а его не было. Она искала везде, но его не было.
Огромный бант Гуля завязывает своей трехлетней дочке Даше. Волосы у нее пышные, и бант ей совсем не нравится. Даша трясет головкой и хнычет.
Муж Виктор сидит у телевизора, смотрит футбол и накачивается злобой.
– Да заткни ты ее наконец, – орет он Гуле, – я не слышал, кто гол забил!..
У Виктора большие проблемы на работе. В их маленьком городке с высоким радиоактивным фоном он работает прокурором. Работал, как мог, брал взятки, подчинялся начальству, высшее образование получил случайно – когда его должны были утвердить в должности прокурора, выяснилось, что у него только финансовый техникум. Тогда руководство оформило ему заочное обучение, экзамены он не сдавал. Ездил сдавать молодой аспирант, которому за это хорошо платили.
Диплом он получил задним числом, когда уже развернулся на своей работе, и никто и пикнуть не смел. Гуля не интересовалась подробностями и сама очень удачно закончила тот же техникум. Ее родители находились в состоянии постоянного развода. Бабушка Башира ни за что не позволила бы, но она к тому времени уже ушла к своему дедушке и Гулю с собой не взяла. Гуля в тот момент очень сильно болела корью и так и не попрощалась со своей бабулей.
Виктор ненавидел татарскую родню. Гулю обзывал татарвой и обвинял в татарском иге, не стесняясь выражений. Еще называл ее татарской уродиной и гордился, что Даша, слава богу, не пошла в свою мать.
– Мы уходим, – говорит Гуля, надевая на девочку пальтишко.
– Куда?
– Утренник в саду. Американцы привезут гуманитарную помощь, а дети будут петь английскую песенку.
– Господи, то враги были, то жопу им лижем. Вот народ!
– Ты про какой?
– Что какой?
– Про какой народ?
– Татарский.
Гуля быстро увела девочку.
Виктор включил телевизор. И там опять проклятые американцы. И наши прыгали перед ними на задних лапах. Потому что те привезли в больницу одноразовые шприцы.
Виктор сплюнул и налил водки. Пошарил в холодильнике. Надо отдать Гуле должное – готовила она вкусно. Татарская бабка научила.
Виктору надо было выпить и принять решение. Причем срочно.
У него образовался неприятный долг неприятному человеку, даже банде. Влип, короче. И времена смутные. Сажать временно прекратили, и денег ему никто не предлагал. Заработки кончились. Мораторий, блин.
Короче, убить его собираются. Или по семье ударить. Он их нравы хорошо знает. Жену не жалко – она ему надоела со своими вечно виноватыми глазами, полными собачьей преданности. А дочку жалко. Даша – его гордость. Вся в него. Даже его мать это признала.
Грянул телефон – как-то особенно неприятно громко и вдруг. Вспотели руки. Взял трубку. Дружбан Юрка.
– Витек, тут, короче, такое дело…
– Знаю.
– Линять надо, и подальше.
– Обмозгуем. Заходи.
После утренника Гуля с Дашей пошли навестить родителей. Американцы подарили им упаковку жвачки и еще какой-то пакет, красивый, толком не успели разглядеть. И понесли это в подарок.
Жили Гулины родители в старом крепком красивом бараке – еще от лагерей остался. Зэки строили для начальства.
Марсей получил хорошую комнату после той страшной аварии. Ну чтобы молчал и чувствовал благодарность. Авария была засекречена, но все знали, что дело плохо. Он болел долго, но выжил. Гулина мать Диляра работала учительницей в школе и выходила его травами. Ее сестра была тогда совсем маленькая. А бабушка очень старенькая.
Лекарств не было. Гуля помнит ту страшную бедность, когда пятеро жили на одну мамину зарплату и папину инвалидную пенсию. Потом они с сестрой выросли и вышли замуж, а бабушка умерла.
Уже в подъезде они с Дашей услышали крики. Опять орут. Постучали. Открыла мать, даже не взглянула и продолжила склоку.
Даша подбежала к ней и закричала: