Божко читает вслух экзаменационные оценки. Пятерка одна – Тамаре. Четверок несколько: Роме, Сашеньке, Денису. У Насти, двух Полин и еще у двадцати человек тройки. Остальные – двойки. Шок.
Федор Федорович начинает подробное объяснение по каждому студенту. Потом с Федором Федоровичем подробное объяснение ведет деканат, по телефону разъяренные родители: пугают, стращают, шантажируют.
Находят консенсус – еще пятнадцать человек получают тройки, а остальным дают право пересдать после каникул.
На каникулах все болеют – грипп ходит по стране и миру. Федор Федорович измучен реакцией на свое кардинальное решение, и Ангелина Семеновна, сама еле живая от болезни, поддерживает его как может. Звонит им только Рома, информируя о настроениях курса. Всё на грани краха.
Неожиданно поддержал руководитель параллельного курса, прекрасно понимающий Божко. Платная система несправедлива: кто платит, тот и учится. А держать в поле зрения пятьдесят человек, из которых половина бессмысленная масса, – это обманывать и себя, и их самих, давая беспочвенные характеристики.
После каникул собирается весь административный синклит плюс педагоги. Смотрят подготовленные двоечниками работы. Трогает, что уцелевшие на курсе ребята им помогают. Оставляют из сдававших еще несколько человек, которые потом все равно начинают прогуливать.
Отношение к Божко со стороны руководства ухудшается с каждым днем.
Продолжаются занятия второго семестра. Теперь остались самые преданные и работоспособные, готовят отрывки прозы из русской классики, всем дан шанс поработать с хорошим текстом. Ангелина Семеновна отбирала только диалоги, растолковывала, восхищалась глубиной каждого слова, смыслом каждой сцены у авторов. Но как передать свой восторг ребятам. Пока идет конвейер: «Дама с собачкой» – полчаса, «Бабье царство» – полчаса, «Гранатовый браслет» – полчаса. И так в течение дня.
Подключаются педагоги по сценречи. Почти у каждого студента чудовищный говор. В ход идет все: скороговорки, ритмические перебросы фраз, напевность, уничтожающая диалект.
Предмет сцендвижение добавляет легкость и пластичность.
Но как же это тяжело дается.
Очередной выговор мастеру. Новая, только что назначенная деканша ведет разговор по душам с Божко.
– Уважаемый Федор Федорович, мне поступил сигнал, что вы читаете свои лекции, не используя интерактив.
– От кого поступил?
– Этой информацией я не владею.
– Что вы имеете в виду, Антонина Вячеславовна?
– Наше правительство уделяет много внимания молодому поколению. Их надо вовлекать в действие, они не должны неподвижно сидеть на занятиях, они должны быть активными. Или вот еда – я вчера зашла в перерыве, у вас на столе лежал хлеб и стояли бутылки. Я понюхала – это было не вино.
– Чай. Исходящий реквизит.
– Неважно. Аудитория – не буфет. Для этого есть специальное помещение. Потом они должны одеваться соответствующе – девочки должны быть аккуратно причесаны, мальчики тоже.
– Антонина Вячеславовна, вы знаете, какой предмет я преподаю?
– Что за вопрос?
– Пожалуйста, ответьте.
– Вы обвиняете меня в некомпетентности? В расписании написано – актерское мастерство.
– А что такое акт?
– Ну, знаете ли!..
– Действие. Мой предмет предполагает только действие, движение, сплошной интерактив и никаких лекций.
Деканша взвилась:
– Я вас прошу сдать подробный план ваших так называемых занятий, а в качестве приложения тексты ваших лекций. Всего доброго.
Администрация устраивает огромный праздник – день рождения института – пять лет. Арендовано дорогущее кафе у самого Кремля. Петров денег не жалеет, знает, что такое должно запомниться навсегда.
Ребят не узнать. После бесконечных треников на мальчиках смокинги, на девочках вечерние платья. Настя с Денисом танцуют. Поет приглашенная певица.
Помещение тусовочное, музыка гремит, никто никого не слышит, перепонки не выдерживают. Яркие цветные лучи пересекают пространство танцующих. На хорах накрыты столы для профессуры. Очень вкусно и щедро. Молоденькие преподаватели наедаются впрок. Петров бродит среди педагогов, знакомится, жмет руки. Потом спускается вниз и натыкается на группу полуголых студентов, готовящих свое выступление. Они яростно и истово выплясывают рэп.
– Быстро одеться, – негромко приказывает ректор.
– Это наш номер, – отвечают ребята.
Ректор отворачивается.
Тогда мальчики бросаются к девушкам, которые держат их рубашки и смокинги. А Петров поднимается наверх и подзывает красивую проректоршу:
– Это что за курс без рубашек?
– Это первый актерский Божко.
– Курс распустить. Божко убрать.
Выпустил джинна из бутылки. Чем его так уж разозлил довольно невинный рэп? Спросить не у кого.
Последовала полная смена всей администрации. Нет больше красивой проректорши. Вместо нее испуганный молодой парень, не сведущий в актерском деле. Закончил Бугурусланский экономический. Дорожит местом страшно. Готов землю рыть.
Все преподаватели творческих дисциплин уволены, как не прошедшие конкурса. Который естественно никто не проводил.
Божко получает уведомление покинуть институт немедленно.
Родители студентов начинают судебную тяжбу. Петров идет на принцип. Институт кипит. Никто не учится. Все проводят собрания. Это уже пахнет настоящей катастрофой.
Все растеряны. Что типично – за актеров никто не заступается. Продолжают учиться операторы, режиссеры, журналисты, телеведущие.
Актерский факультет объявляется закрытым. Охране приказано не пускать никого из них в здание института. Списки вывешены при входе.
Федор Федорович пытается понять причину барского гнева и записывается к Петрову на прием. Но когда приходит, новая помощница, назначенная с утра, заявляет, что Петров срочно улетел в Италию.
Родители обрывают телефон Божко. Мастер утешает их как может и ищет пути сохранить курс. Ему поступают хорошие предложения – взять человек пять самых способных и пойти с ними в другой частный вуз. Как, позвольте, почему пять, а как же остальные?
Неожиданно из Италии приходит отмашка: курс оставить, сделать срочный добор до ста человек.
Божко в недоумении. Это что? Крыша поехала?
Но тут новая напасть – в институт вот-вот нагрянет министерская комиссия. Надо соответствовать. Велено привести в порядок реквизит, убрать с глаз долой окна с разбитыми стеклами, кое-как заклеенными бумажными полосами (этюды на блокаду), вынести лестницы-стремянки (без них никак до потолка добраться), мобильные платформы-станки на колесиках и огромные черные кубы. Объяснять, что это основа оформления студии просто некому – в комиссии два бывших военных и один парикмахер. Прятать негде. Пришлось все вынести во двор и замаскировать под ремонтные работы. Туда же вытащили два станка для балета, вдруг не понравится комиссии. Прошел слух, что соседний актерский вуз закрыли из-за того, что нет спортивного зала. Для камуфляжа лично сама деканша ночью перед комиссией проехала по закрытым в связи с приходом весны лыжным базам и привезла восемь пар горных лыж и столько же ботинок.
Педагоги сидели каждый в своей аудитории – перед ними на стульях, стоящих рядком, как на уроке, сидели аккуратно одетые студенты. Перед каждым лежала новенькая тетрадка и ручка.
Только известной режиссерше – мастеру выпускного курса разрешили сделать что-то похожее на репетицию. Она же, по ее собственному выражению, ничтоже сумняшеся просто накрыла поляну с исходящим реквизитом, который обычно на съемках необходимо есть. И при появлении трех суровых судей она пригласила их закусить, чем Бог послал. Институтское сопровождение комиссии не ожидало такой самодеятельности, они поняли, что это конец. Но оголодавшие мужики охотно сели за стол, приняли по сто грамм во славу института и его ректора товарища Петрова. Чокнулись с ним и ушли в самом благожелательном настроении.
Петров выписал режиссерше благодарственную премию. Спасла лицо и престиж заведения.
Ураган окончательно утих к летним каникулам. Хотя ребята разъехались не уверенные, стоит ли возвращаться. Но все же довольные прожитым годом – они уже второкурсники.
После каникул вернется пятнадцать человек. Разговор о доборе уже не стоит.
Второй курс начинается странно – без ректора. Хотя на открытии шары летают и телевизионные обезьянки прыгают. Смутно поговаривают, что олигарх не захотел с кем-то чем-то делиться. А мафия такого не прощает. Более достоверно, что начали вообще закрывать частные вузы. Поиграли – и хватит. А на самом деле это и то, и другое, и третье. Говорят, что начинаются суды и уже отбирают два особняка, включая бывшее английское посольство.
Двор заполнен новыми студентами. На первом курсе их сто человек. Все, дураки, веселые и радостные. Брали всех подряд. Мастером назначен какой-то известный и опытный режиссер. На что он надеется?
У всех состояние гибнущего «Титаника». Но оркестр еще играет.
Летом Тамара слетала домой, а вернулась к разбитому корыту – выгнали из квартиры – естественно, она же не платила за два летних месяца. Ну и с работой той кончено. Пока ее не было, разогнали вокзальную шарашку.
Сначала переночевала у девочек на полу, потом у мальчиков – просто по дружбе. Однажды задержалась поздно после репетиции и решила: никуда не пойду, пусть меня выгоняют. Легла в реквизиторской раздевалке на мат, накрылась одеялом и подушку нашла – накопили вещички, пригодились. И заснула.
Проснулась от ощущения, что кто-то рядом. Шаги. Будто крадется кто. Закопалась поглубже – кто-то шел, светя телефоном. Это был охранник дядя Саша. Подошел к вешалке с костюмами, чего там только не было: и латы, и шубы, и камзолы, списанные с «Мосфильма». Начал шарить по карманам. Тамара знала, что ребята больше не оставляют денег, но работает ли камера – не знал никто. Впрочем, почти год прошел – скорей всего, нет. Дядя Саша продолжал шуровать и медленно подбирался к ее лежбищу. Тамара помолилась своему ангелу-хранителю: пожалуйста, пусть уйдет. Но похоже, что у охранника времени было много.