– Оксана, – сказала она, – ты погляди-ка…
Оксана подошла поближе и вгляделась в изображение. Это была та самая программа, которую они несколько раз репетировали, и вдов было восемь, как и положено, и ведущая была Аглая – энергичная, бодрая, полная участия и ободрения к жертвам горьких обстоятельств. Только это были не они, а совершенно другие вдовы, одетые, как и они, в красивые стильные черные платья с нитками жемчужных бус, их ножки были на высоких каблуках, даже более высоких, чем то, что было надето в данный момент на Оксану и Анаид.
Артем, заинтересовавшись, включил звук. И обе женщины услышали, как ведущая, обращаясь к этим женщинам, называет их именами: Анаид, Ольга Арташезовна, Елена, Оксана, Катя, Ульяна, Алина, Зинаида Никитична.
– Ничего не понимаю, – сказала Оксана, – кто это?
– Вдовы, очевидно, – предположила Анаид.
– На самом деле? А кто тогда мы?
– Привидения.
Их играли актрисы: более красивые, чем они, яркие, талантливые с хорошей четкой речью: они смущались где положено, радовались бесхитростным шуткам ведущей. Все шло как по маслу. Пожилые дамы были терпеливы и участливы. Молодые почтительны и уважительны.
Охранники отворили дверь часовни. Внутри было пусто. Все просто испарились. Высокое узкое окно было открыто. Пианино они использовали как лесенку. Оксана и Анаид обошли часовню и обнаружили следы, которые исчезали на их глазах. Темно, тихо, пусто…
Людмила и Юрочка
Ночью была бомбежка, и Юрочка много плакал.
Маленький мой, что же ты так не вовремя родился. Война в Донецке. Не до тебя. Дочка сбежала с хахалем, успела. А мы застряли с моим мальчиком.
Юрочка, внучок, счастье мое, что же нам делать. Годика еще нет, а такой умненький, солнышко мое ясное. Никому ты в этой жизни, кроме меня, не нужен. Мать собственная слиняла. Вот уж представить нельзя, чтобы свою кровиночку бросить можно было. Конечно, Юрочка не один, он с бабкой, и я еще не старуха беспомощная. Но бежать надо, бежать, не оглядываясь. Все бросить и бежать.
Взяла своего внучка, закутала, засунула в карман паспорт и свидетельство о рождении и пошла. Куда глаза глядят. Буквально. А они никуда не глядели. Сил было мало. Юрочка уже тяжеленький. Руки тянет, спину сразу заломило.
Вчера одна женщина в очереди сказала, что в больнице она видела русскую из Москвы, и она детей собирала на вывоз, чтобы спасти, но только детей, взрослых не брала.
Людмила подумала, вдруг повезет, пристроится она для помощи, наврет, что нянечкой в больнице была. Или отдаст своего ненаглядного, а адрес узнает, куда их повезут. А сама уж как-нибудь доберется. Перейдет линию фронта или как это называется теперь.
Так и вышло. Добрая женщина приняла Юрочку, взяла его свидетельство и так толково объяснила, куда его увезут и где можно будет его найти. Мальчик ненаглядный, будто понимал, вцепился ручками в старую свою бабку и плачет. Годика нет, ягодке, а все понимает. Добрая женщина забрала Юрочку и унесла в машину скорой помощи. Сверху на крышу простыню натянули с красным крестом – может, увидят, когда стрелять будут.
На просьбу Людмилы принять ее на работу или просто взять в помощь, сразу отказали – мест нет, взрослых не берем.
Загремели опять пушки и под эту канонаду увезли от бабушки Людмилы самое дорогое ей существо – Юрочку.
Около Люды стояла молодая женщина со злым лицом: она тоже двух детей отправила, но постарше, младшеклассников. Людмила спросила ее, не знает ли она способа, как выбраться из этой кровавой каши. Женщина посмотрела на нее невнимательно и сказала, что не знает. Потом злобно добавила: «Можете не надеяться увидеть своего ребенка. Всех, кому до трех лет, везут сдавать на органы».
Людмила не поверила. Это же Красный Крест, а не фашистский концлагерь. Нет, не поверила. А душа заныла – зачем доверила своего Юрочку чужим людям.
Но не стала возражать, да и никто бы и слушать не стал. Людмила с изумлением увидела, что подъехал рейсовый автобус – вроде в городе уже транспорт не ходил. Забралась и поехала. Даже не спросила куда – просто купила билет у кондуктора и поехала. В автобусе были еще люди, и они все молчали. Никто не спрашивал лишнего.
Но автобус привез на автовокзал, и там удалось сесть на другой автобус – междугородний. Потом пересела на попутку. Немного денег у нее было. Дорогой грела ее теплая щечка Юрочки, крепко прижатая к ее щеке при прощании. И слюнка нежная, которую он во сне выпускал на подушку. И запах шейки в самой ямочке. Никогда Людмила не любила так свою дочь Свету, как вот этого сиротку при живой матери Юрочку. Вспомнила, как в первый день не знала, чем его кормить. Из дому не выбраться. Стреляют. А он голодный. Так бинтик нашла и сгущенку развела в чашке. Обмакивала бинтик и давала сосать. Малыш сосал и чмокал, а она думала: а может, вредно это, может, убью я его этой сгущенкой просроченной.
Светка была оторва, и этим все сказано. Да и сама Людмила была когда-то будь здоров – накрутила в своей жизни много и Светку-то между делом родила от одного охранника. Перекати-поле – вот ее жизнь. Потому и дочь ее – оторва. Родила своего мальчишку, принесла и бросила на диван – держи, бабка, мечтала о внуке, получай. И адью!
Мысли были неприятные, лучше думать о Юрочке: какой он сладкий, какой умненький. А она-то, дура, не взяла с производства трудовую книжку. Ну хороша, куда она без стажа? А куда она вообще, да и какой стаж при самой настоящей войне?
И вот так, перебежками да пересадками, побираясь и подворовывая в разбитых супермаркетах, за два с половиной месяца Людмила добралась до Москвы. Потому что Юрочку везли именно по адресу: Москва, Пятницкая улица, дом 17 дробь 4, строение 1, спросить Елизавету Петровну. Фамилию ее Людмила не знала, а может, не запомнила. Но это была хоть какая ниточка, которая могла привести ее к внуку.
В Москве в подвале, куда наконец пришла Людмила, ей сказали, что по поводу вывезенного ребенка надо обращаться не к ним, а к службам защиты прав ребенка и материнства, и дали новый адрес.
Людмила рухнула на шаткий стул и заплакала. В этот момент в подвале появилась худенькая женщина, в которой Людмила узнала ту, которой она отдала Юрочку. Женщина ее не вспомнила, но тут же приняла участие в ее судьбе. Прежде всего Людмилу сразу накормили, а потом женщина спросила, где она будет ночевать. Людмила с отчаянием сказала, что не знает, ни где ночевать, ни где искать Юрочку.
– Ну, Юрочку мы найдем. Это не проблема, поднимем людей, разыщем документы. Дело в том, что я не везла ребятишек до Москвы – я передала их по дороге официальным лицам. А вот где тебе жить это время… У тебя никого в Москве?
– Никого.
– А ты по профессии кто?
– Нянечкой работала, – соврала, как и задумывала, Людмила.
На самом деле кем она только не работала, а последние два года на производстве неизвестно чего в Донецке. Уборщицей.
– Слушай, – задумчиво разглядывая пухлую записную книжку сказала женщина, – мне пришло в голову… как тебя зовут?
– Людмила… Федосьевна Клыкова, а вас?
– Лизавета Петровна. Всё, сиди, у меня мысль… Да, сначала спрошу: ты не больная?
– Нет.
– Сколько лет?
– Пятьдесят восемь, почти шестьдесят.
– Пойдешь к старухе?
– К какой?
– Какая тебе разница. Сейчас схожу позвоню. А ты ешь пока, ешь. Мы тебе сейчас одежду подберем, а то видок у тебя непрезентабельный, нянечка.
Уже вечером, принаряженная в хороший добротный секонд-хенд, Людмила, которой еще и сумку подобрали с запасом одежды, жала по указанную ей адресу домофонную кнопку. Ответил мужской голос:
– Кто?
– Людмила Федосьевна Клыкова, – отрапортовала она.
– Входите!
И дверной замок открылся под неприятное бибиканье домофона.
Дом был высокий, но не очень.
На шестом этаже она вышла из лифта и огляделась в поисках нужной квартиры.
Одна дверь была распахнута. На пороге стоял смутно знакомого вида мужчина неопределенных лет. В подвале Людмилу предупредили, что хозяин – известный артист, а ее подшефная тоже артистка, оперная, но не такая известная. Людмила артистов знала плохо, поэтому не испугалась, хотя ее явно предупреждали о чем-то.
Дальнейший разговор был из области сериалов. Ей сразу давали отдельную комнату, тапочки, фартук и аванс. Хозяин немедленно выдал баснословную сумму, правда, сообщив, что из этих денег она будет кормить свою клиентку и по необходимости покупать ей нужные лекарства. Фартук и тапочки были уже готовы для другой женщины, которая не смогла приехать из самопровозглашенной республики Приднестровья из-за каких-то документов. Размер не подходил, ножищи-то у Людмилы сорок первый, но не до капризов. Фартук подошел.
На вопрос, впрочем прозвучавший безразлично, откуда она приехала, Людмила немедленно предъявила свой паспорт и, прибавив себе статус, сказала, что она медсестра и работала в больнице.
– Вот это хорошо, – обрадовался известный артист, которого она так и не узнала, потом посмотрел на часы и быстро проинструктировал по вопросам быта: продукты, белье, что отвечать по телефону, где лекарства и вообще нужно иметь свой мобильный.
– А где, – решилась спросить Людмила, – хозяйка где?
– Спит, наверное. Сейчас посмотрю.
– Вы уж представьте меня, а то, мало ли, кто я такая.
– Мама! – оглушительно гаркнул артист. – Ты спишь?
– Уже нет, – ответил слабый голос, – а что?
– Хочу представить тебе… как ваше имя?
– Людмила, – напомнила Людмила.
– Людмила, – так же оглушительно сообщил артист, судорожно надевая ботинки и поглядывая на часы.
– А Таня где? – неожиданно твердым голосом спросила мать.
– А как ее зовут, как зовут, как к ней обращаться? – занервничала Людмила, догадываясь, что артист сейчас исчезнет и оставит ее один на один с неизвестной дамой.
– Таня не приехала, прислала Людмилу.
– Но я никогда никакую Таню… – начала извиняться Людмила.