– Какая разница, – артист потопал ногами, укрепляя на себе обувь.
– А ты не можешь говорить со мной по-человечески? – четким требовательным голосом задали вопрос невидимая дама. – Я спросила, где Таня.
– Антонина Михайловна Успенская, – шепотом проговорил артист.
Раздался некоторый грохот – очевидно, в закрытую дверь что-то полетело не очень тяжелое.
– Ухожу, – сообщил артист Людмиле и крикнул матери: – До завтра, мама.
После этого почему-то на цыпочках исчез из квартиры. В комнате у хозяйки еще что-то упало.
Людмила осторожно приоткрыла дверь. Женщина на кровати не повернула головы:
– Где Таня? – спросила она нетерпеливо. – Мне нужна Таня.
– Она не смогла.
– Почему?
– Ногу сломала, – придумала Людмила.
Женщина на кровати помолчала. Волосы были всклокочены. Ворот ночной рубашки грязный. Зубы лежали отдельно в чашке на столике. Но голос у хозяйки был ясный и четкий. И этот голос спросил:
– Какую ногу?
– Не знаю, – залепетала Людмила.
– Правую или левую? – потребовал уточнить четкий голос оперной певицы.
– Правую, – обреченно сказала Людмила и подумала: хоть бы переночевать дали, а завтра найдется Юрочка и мы уедем с ним… Но куда? Куда мы уедем?
– Есть хочу, – неожиданно прекратила допрос хозяйка.
– Сейчас. Я быстро.
Людмила бросилась на кухню и стала соображать, чем бы накормить эту тетку. А голос уже командовал:
– В холодильнике кусок пиццы – согреть на сковородке. В баре коньяк. Дай срочно.
На слово «бар» Людмила автоматически рванула к входной двери, собираясь куда-то бежать. Но вдруг зацепила глазом странный стеклянный шкафчик. Сквозь стекло виднелись разные бутылки. Она достала коньяк и стала соображать, во что налить.
Голос из комнаты дал указание:
– В кухне над плитой шкаф, и в нем возьми два больших бокала. Налей в оба и сюда.
Людмила сообразила подать, как в иностранном кино, – поднос, два бокала с коньяком, кусок лимона и согретый кусок пиццы на блюдечке. Еще бы цветочек, но примула на подоконнике была дохлая – не очень-то эта Таня заботилась о доме.
Подала с поклоном. Забыла имя хозяйки, поэтому просто сказала: «Извольте!»
Красиво сказала.
Дама с трудом подняла голову от подушки и жестом приказала: помоги!
Людмила поставила поднос на кровать и стала помогать ей сесть. Но та вдруг конвульсивно дернула ногой, и все полетело к черту на пол: пролилось и разбилось.
Людмила стала медленно собирать в ладонь осколки бокалов. А дама, наконец развернувшись, высказалась матом сочно и красиво. И сразу отлегло – тетка оказалась нормальная, немного запущенная, языком владеет не хуже донецких и бить не будет.
– Дура, – почти пропела тетка, – все повторить!
Пиццы уже не было, но коньяк остался. Выпили бутылку до конца под плавленый сырок и Людмилин рассказ про Юрочку.
Певица рыдала в голос и немедленно требовала телефон, куда-то звонить.
В два ночи дозвонилась сыну и поставила условие: или он находит Юрочку, или она не знает, что сделает. Сын ласково послал ее подальше и бросил трубку. Потом Тонька и Людка заснули и проснулись с головной болью, но на «ты».
Юрочку не нашли ни завтра, ни через неделю. Лизавету Петровну Людмила никак не могла застать в подвале. А номер ее телефона не давали. Просили дать свой, а своего у нее не было. И она просто находила часок, когда Антонина спала после обеда, и бежала к метро. Узнав, что Лизавета Петровна улетела в горячую точку, Людмила немедленно возвращалась. И часто даже будила свою хозяйку: «Тонь, а, Тонь, кончай дрыхнуть, ужин скоро».
Так проходили дни.
Однажды по дороге в сортир Антонина заглянула в Людмилин закуток.
– Завтра, – сказала Антонина, – едем на кладбище!
– Господи, – захолодело в груди, – почему?
– Надо.
У певицы был штат близких друзей, которые выполняли все ее просьбы. Шофер Анатолий приехал за ней на машине. Людмила и Анатолий с немалым трудом доволокли Антонину к лифту. У нее не ходили ноги.
«Симулирует, – думала Людмила, – она не могла себе представить, как ноги могут не ходить. Они же для этого приспособлены».
Певица категорически отказалась сидеть впереди, и ее долго запихивали на заднее сиденье. Людмила села возле шофера. Антонина угнездилась сзади и сразу начала командовать:
– Правый поворот и сразу налево. Теперь прямо и остановись возле аптеки. Осторожно, красный свет!
Людмила робко сказала:
– Чего купить-то? Я куплю. Мне ваш сын деньги дал.
– Снотворного, и много.
– Антонина Михайловна, без рецепта не дадут.
– Мне дадут.
И она начала пытаться вылезти из машины. Общими усилиями удалось. В аптеке ее узнали, что поразило Людмилу. Она никак не могла понять, что в ее хозяйке такого известного. Не Алла же Пугачева.
Антонина пошепталась с провизоршей, и та безропотно вынесла ей две коробочки. И смешно сказала: «Принимать перед сном!»
Потом Анатолий и Людмила запихнули ее обратно, и она опять начала командовать:
– Не так быстро, там знак, теперь резко налево и сразу направо и остановиться у сберкассы.
Анатолий остановился.
Певица с помощью Людмилы выбралась из машины в три раза быстрее, чем раньше, и даже по небольшой лесенке взошла без усилий.
«Симулирует», – опять подумала Людмила.
В сберкассу она пошла одна и скоро вышла довольная. И сказала сразу:
– На кладбище, но перед этим цветы!
– Антонина Михайловна, – сказал лениво шофер, – цветы можно и на кладбище купить.
– Там говно, – лаконично отпарировала она в ответ.
Цветы, которые отобрала певица, были запредельной для человеческого понимания цены. Людмила похолодела, услышав окончательную сумму. На эти деньги в Донецке можно было скупить рыночную мафию и получить хорошее место для торговли краденым.
Нагруженная по уши невыносимо пахнущими твердыми лилиями Людмила оставила далеко за собой шкандыбающую Антонину, и та как миленькая дошла сама.
К кладбищу подъехали к концу дня – по дороге два раза пили в кафе кофе с пирожными и, соответственно, искали туалет.
Очевидно, и здесь ее хорошо знали, потому что машину беспрекословно пропустили внутрь по большой дорожке. Анатолий ехал медленно, слушаясь указаний.
На кладбище, как поняла Людмила, все могилы – это были знакомые и друзья певицы. На каждой она отстегивала по цветку и благоговейно укладывала на камень: что-то шептала при этом.
Когда дошли до самой главной могилы кумира певицы – оперного гения Бориса Покровского, цветов не осталось. Тут же Анатолий был послан за букетом:
– Хоть говна, но получше, – крикнула ему вслед Антонина, и они с Людмилой сели на скамейку.
– Ну, – сказала певица, и Людмила достала плоскую бутылку французского коньяка.
Потом она постелила салфетку и достала приготовленные бутерброды. Выпили. Светило солнышко. Было душевно.
Антонина от бутербродов отдирала хлеб и бросала голубям, а те и рады – сзывали своих и гулькали очень громко. И от этого гульканья Людмиле стало очень плохо – она поняла, что никогда не увидит Юрочку и что она просто дерьмо, а не бабка.
– Людка, ну ладно, – увещевала ее Антонина, – всё путем, всё будет о’кей… Сейчас поедем домой, и я позвоню Путину. Наливай!
После того как певицу все узнавали и привечали, Людмила абсолютно уверовала в ее всемогущество.
Когда наконец возник Анатолий с букетом пластмассовых тюльпанов, обе вволю наревелись над судьбой Юрочки.
– Иди, – сказала Антонина Толе, – положи все равно кому и пошли. Нам надо срочно искать Юрочку.
Но дни шли за днями. И ничего не менялось. Ближе к Новому году Антонина Михайловна захворала, но как-то буднично, не страшно. Почихала, покашляла, потемпературила. Пришел врач – частный, хорошо одетый, пошутил и велел пить пустырник. Слово «пить» Людмила поняла хорошо, а что такое «пустырник» не знала. Но заверила, что все будет, как он скажет. Пошла с рецептом в аптеку, накупила очень много всего, а вот пустырника не было. Ну и не надо. В баре еще много всего оставалось.
Но вследствие болезни что-то надломилось в Антонине. Она перестала вставать и потребовала памперсы. Это опять отозвалось болью о Юрочке, и, вместо того чтобы пойти за памперсами, Людмила опять поехала в подвал. Там ее приняли как родную и сказали, что почти нашли, остались формальности и к Новому году она обнимет своего внука. Предложили чаю, но Людмила отказалась, она спешила обратно. Нехорошие предчувствия закопошились в ее сердце: а ну как на органы? Как узнать: может, Юрочки уже на свете белом нет. Вместо памперсов она пошла в церковь и там поставила свечки – во здравие Юрочки, и во здравие Антонины Михайловны, и во здравие Лизаветы Петровны. Это были самые главные для нее сейчас люди.
С большими пакетами детских памперсов (взрослых не нашла) она подошла к подъезду. У подъезда стояла ее дочь Света и смотрела на нее, как на убийцу.
– Света, Господи, ты откуда?
– От верблюда, – ответила дочь. – Где мой сын? А-а-а, – она увидела памперсы, – вот ты его где держишь?
– Как ты меня нашла?
– Это тебя интересует? А меня интересует, где мой сын?
Подъехала большая машина, Людмила не знала, как называется эта марка, но знала, что очень дорогая. Из нее вышел артист, с пакетами.
– Людмила, – сказал он, – я к матери на полчаса, вы можете погулять. Но не больше, у меня спектакль.
Он достал связку ключей и перед дверью, неловко придерживая свои пакеты, нажал кнопку тем, что в народе называется пупочкой. Света стояла, открыв рот. В отличие от темной матери она хорошо знала этого актера.
Он уже входил в дверь, как вдруг остановился:
– Подержите, пожалуйста, пакеты.
Света бросилась первой, да Людмила и броситься не могла – она держала памперсы.
– Это моя дочь, – сказала она глухо, – Светлана.
Артист искал по карманам и нашел: мобильный телефон. Протянул Людмиле. Та неловко ухватила аппарат краем ладони.