– Я сейчас позвоню вам, а вы оставите в памяти мой звонок, поняли? И мы будем на связи. А потом вы мне позвоните, ясно?
– Ясно, конечно, – подтвердила Света, навесила на мать еще два пакета, которые держала в руках, и занялась телефоном.
Млея от счастья, она дождалась звонка, ответила кокетливо, потом что-то нажала, и в руках артиста зазвонил его аппарат.
Света хохотала в голос:
– Прелесть какая! Ну кто поверит, с кем я говорю.
«Артист… черт, как его зовут, у Светки спрошу», – Людмила еле удерживала свои пакеты. А Светка разрумянилась, опять звонила и опять хохотала. Артист был польщен, но виду не подал. Он забрал свои пакеты и наконец ушел в дверь подъезда, которую все это время он удерживал ногой.
– Мама, как это получилось?
– Начали бомбить…
– Как ты попала в его квартиру?
– Это не его квартира. Это его матери. Она певица.
Лицо Светы сияло.
– А сколько он тебе платит?
– Как-то неопределенно – дает деньги на еду и лекарства, а что останется – мол, это мне.
– Мать, ты дура. Ты с такими людьми работаешь! Ну-ка, пойдем поговорим. Да что ты вцепилась в эти памперсы? Зачем ты купила девчоночьи, с цветочками: все-таки Юрочка мужик, а не баба. Надо было с машинками.
Людмила рухнула на скамейку. Разговор предстоял долгий – получаса не хватит.
Света начала банально тянуть из матери деньги. Людмила отдавала ей все, самой ей ничего не нужно было – еда и сон обеспечены, а на метро она беззастенчиво брала хозяйкину карточку москвича и проходила.
Она рассчитывала, что дочь займется поисками Юрочки, но дочь не торопилась. Она осваивалась в столице.
Тем временем Антонина Михайловна чувствовала себя хуже и хуже. Людмила ее умоляла:
– Тоня, ну встань же ты на ноги!
– Не могу.
– Ну не придумывай, симулянтка.
– Не могу.
– Я тебя подхвачу, если что. Я сильная.
– Еще бы – с такой жопой!
– Ну вставай.
– Дай руку. Нет, не надо.
– Встань, а я тебе коньячку дам.
– Шантажистка! Не могу.
В кресле перед телевизором Антонина просиживала целые дни. Пульт не слушался ее слабых пальцев и падал на пол.
– Людка! – раздавался крик. – Быстро! Немедленно!
Людмила моментально выскакивала из душа или из сортира. Поднимала пульт и возвращалась в исходное положение. Антонина тоже возвращалась в исходное положение, но пальцы не держали и пульт падал опять.
– Людка! Зубы!
Людмила засовывала ей в рот челюсть.
– Пиццу!
Людмила делила пиццу на маленькие кусочки и начинала скармливать, как маленькому ребенку.
В это время всегда звонил телефон. Людмила брала трубку, но звонил мобильный. Людмила в сердцах запихивала хозяйке сразу два куска, и та давилась. Пока она жевала, Людмила успевала найти телефон и ответить на звонок. Чаще всего звонили подруги и просили Тонечку к телефону.
Людмила выгребала изо рта Антонины непрожеванную пиццу и подносила аппарат к ее уху.
– Але, – напряженным голосом произносила она, – кто это?
Потом, чаще всего расплывалась в улыбке и неожиданно высоким тенорком начинала говорить: «Ну конечно, буду рада, только заранее, ну хоть за часок, о чем речь – буду страшно рада».
Давала знак убрать телефон от уха и говорила:
– Сейчас этот идиот придет… Быстро причеши меня и шарф, шарф, большой шарф, чтоб рожу мою видно не было.
Людмила быстро приводила комнату в порядок, выключала телевизор, проводила расческой по спутанным седым волосикам – мадам в это время истерически орала: «Убийца, ты из меня последние клоки выдираешь!» Но Людмила не реагировала. Из шкафа доставала целые горы шарфов и смотрела, что выберет Антонина. Тогда она обильно закутывала ее голову в самый большой шарф, оставляя одни глаза.
– Тушь! – командовала Антонина Михайловна Успенская.
Дрожащими руками Людмила кое-как наводила марафет на ресницы.
И прыскала сверху на все это сильно пахнущим спреем.
Снизу уже звонили.
Людмила впускала гостя – в этот раз это был импозантный господин с трубкой в руке, по шее тоже вился шарф.
– Моя дорогая, – произносил он сильным баритоном.
И Людмила закрывала за ним дверь в спальню.
Сама уходила на кухню – у нее был час тишины.
Когда баритон ушел, Людмила заглянула к хозяйке. Та беспомощно пыталась выпростаться из шарфа.
Людмила помогла. Из глаз Антонины текли черные слезы.
– Ну ты чего, не надо, не надо. Тебе силы нужны.
– Для чего?
– Жить. Вот я скоро Юрочку приведу – посмотришь, какой он сладкий, какой хорошенький.
– Знаешь, кто это был?
– Нет.
– Моя любовь, представляешь, моя любовь. Эта развалина был для меня всем.
– И чего? – Людмила разоблачила Антонину до ночной рубашки и потянулась к зубам:
– Вынимать, нет?
– Дура, я тебе говорю, а ты – зубы! Представляешь, – этот рамоли, этот выживший из ума певец владел моим сердцем.
«Господи, – подумала Людмила, – да он выглядит моложе ее и в хорошей форме. Ходит хотя бы на своих двоих».
– А чего ему надо, – поинтересовалась она, – если такой, как ты говоришь, доходяга, чего приперся?
– Посмотреть на меня.
– Зачем?
– Пригласил в жюри конкурса, представляешь?
– Даром?
– Что даром? Ты всегда какую-то ерунду спрашиваешь. Конечно, за деньги и, наверное, большие.
– Ну?
– Что ну? Ты что, не видишь, в каком я виде?
– Не вижу. Вид нормальный. Ради денег можно и парикмахершу позвать или этого, стилиста. Ты сыну скажи, он тебя куколкой сделает.
– Кто?
– Стилист. А мы платье подберем. У тебя там столько барахла – весь Голливуд одеть можно.
– Давай выпьем.
– Хорошая идея.
– А ты чего про Юрочку сказала – это правда?
Людмила принесла рюмки и коньяк.
– Правда.
Хорошо посидели, впрочем, Антонина уже и сидеть не могла – она лежала, но ей тоже было хорошо. Приятно было думать, что красавец, разбивший ей жизнь, и основательно, стал мерзким шамкающим старикашкой.
Но к Новому году ничего не прояснилось. Уже Людмила договорилась с хозяйкой, что привезет Юрочку сюда и положит с собой на диван, а потом, когда приедет Таня, они и уедут. Антонина была не против. Она вообще ни на что не реагировала – Людмила включала телевизор на среднюю громкость и уходила по магазинам. Все же какие-то деньги она припрятала от Светы и искала подарки в Донецк – соседкам, подружкам и, конечно, Юрочке ненаглядному. Стала забывать запах его шейки – это плохо.
Перед самым праздником телефоны в подвале перестали отвечать. Она съездила и увидела заколоченную дверь.
А потом по телевизору показали страшную новость про самолет, в котором летели артисты из ансамбля. Все разбились у города Сочи.
Она сидела возле кровати Антонины и охала – артистов жалко. И Антонина тоже охала: артистов всегда жалко. И вдруг показали фотографию Лизаветы Петровны и сказали, что она была в этом самолете.
Первая мысль была дурацкая: «Ах вот почему она по телефону не отвечала». А потом пришел ужас.
Вечером выпили, сколько смогли. Людмила вливала по трубочке Антонине коньяк и чокалась с этой трубочкой.
– Чего ревешь, – вдруг четким голосом сказала певица, – скажи спасибо, что Юрочки твоего там не было. Ты найдешь его – живого и невредимого. А Лизавету твою уже никто не найдет.
Ночью Антонина стала умирать. Задыхаться.
Слабым голосом сказала:
– Людка, не отдавай меня в больницу.
– Тонечка, дорогая, что же мне делать?
– Валидол дай!
Перепуганная Людмила засунула ей в рот таблетку.
Антонина маялась. Ее тело лежало, как разлитая сметана по кровати: белое, кислое, неподвижное. И в этой луже жили только глаза.
Людмила погладила ее по маленькой головке с клочками седых волос и подумала: вот послал мне Господь вместо моего нежного любимого мальчика эту старуху. А что делать: она тоже человек.
Но к утру стало совсем плохо, и Людмила позвонила сыну. Он сказал:
– Сейчас буду! Соберите нужное для больницы – не знаю: рубашку, полотенце, мыло.
– Зубы, – сказала Людмила.
– Ну не знаю. Да, зубы.
Людмила несколько раз заходила к хозяйке – та вроде спала. Страшно было. Ни скорой, ни сына. Потом враз приехали, одновременно.
Антонину Михайловну вынесли на носилках – головой вперед, по-человечески, значит, жива.
И все уехали. А сын велел ждать указаний и быть дома.
Утром он сказал, что мать в реанимации и туда никому нельзя. А если будет лучше, переведут в обычную палату, тогда она пригодится. Пусть пока отдыхает.
И вдруг пришла дочь. Она ожидала увидеть Юрочку и принесла подарки – погремушки, машинки, маленькую подушку с зайчиком.
И сразу стала орать на мать, что она убийца, что продала ее ребенка за деньги и признаваться не хочет, что она на нее управу найдет. У нее сейчас друг хороший из ментовки, он ей покажет.
– Хороший друг? – заинтересовалась Людмила, мелькнула мысль, что вот кто поможет в поисках мальчика.
– Сука он, – коротко объяснила Светка, – все, о нем ни слова. Я домой хочу.
И стала оглушительно рыдать.
Людмила стояла растерянная. В голове появилась нехорошая мысль: «Симулянтка!»
Это про собственную дочь: разве так можно?
Зазвонил телефон. Никак не могли его найти. Это был не Светкин и не Людмилин.
Когда нашли, он замолчал.
Света прошлась по квартире и сказала:
– Такая знаменитая, а квартира маленькая. А это кто в костюме – она?
– Наверное. Не трогай ничего, пожалуйста.
– А что такое? Я просто посмотрела фотку. Ой, какие украшения жалкие. Бирюльки.
Людмила отобрала у дочери бусы и сказала:
– Идем, я тебя покормлю.
Пошла греть еду. Света хищно шарила полкам взглядом:
– А книг-то, а книг! Кто все это читает?
Потом стала рассматривать стопки пластинок. Ахала над каждой:
– Это надо же – как плохо мы знаем оперных, а ведь, наверное, народная. И пенсия огромная, правда?