– Ну откуда я знаю.
– А сберкнижку посмотреть.
– Ну зачем? Иди, согрела.
– Нашла! Нашла!
– Что? Что нашла?
– Мама, у нее столько денег! И кому это все?
В этот момент опять зазвучал Антонинин телефон. Людмила держала горячую сковородку, и телефон схватила Света.
– Да, я, – сказала Света, – я вас слушаю очень внимательно.
«Во наблатыкалась, – подумала Людмила, – отвечает как королевишна».
– Кто это, кто? – пристала она к дочери, не понимая, с кем та говорит.
– Записываю, – сказала дочь, шаря глазами в поисках, на чем записать.
Людмила услужливо оторвала листок из тетрадки расходов, которую она исправно вела. Сунула ручку.
Света странно себя вела. У нее дрожал голос и руки. Она что-то записывала, поддакивая каждую секунду:
– Да, да, да, пишу!
Людмила перекрестилась на всякий случай. Разговор кончился. Света аккуратно положила на стол мобильник. И сказала:
– Нашелся Юрочка. В Воронеже.
– А кто звонил? Ты с кем?..
– Сказали – на ваш запрос, Антонина Михайловна, сообщаем вам сведения о местонахождении Юрия Клыкова. Записывайте адрес.
Людмила опять перекрестилась и спросила:
– А как он, здоров?
Света пожала плечами, откуда они знают. Людмила достала старый хозяйский чемодан – она его давно присмотрела и складывала туда вещички для Юрочки. Света задумчиво вертела в руках сберкнижки.
Без слов было ясно, что денег на дорогу нет.
Людмила достала жестянку от чая и достала несколько тысяч. Потом еще пятитысячную.
Записала в тетрадке: «Взято в долг на дорогу в Воронеж».
Когда уже все собрали и завязали старый чемодан крепкой веревкой, опять зазвонил мобильный. На этот раз Людмилин. Звонил артист.
– Маме лучше. Ее переводят в общую терапию. Я договорился насчет отдельной палаты, но там одна кровать. Захватите какое-нибудь одеяло вместо матраца. Спать придется на полу. Захватите ее телефон, пожалуйста. Я пришлю машину. Позвонят в домофон.
Людмила отключила телефон и посмотрела растерянно на дочь. Света деловито собирала еду на дорогу. Потом прошлась по квартире, прикидывая, что может пригодиться.
– Поезжай одна, – сказала Людмила, – я остаюсь. Сейчас в больницу поеду.
Света на секунду обдумала эту новость, потом согласилась.
Людмила хотела ей сказать, чтобы она берегла Юрочку, и чтобы поцеловала его в шейку, и чтобы писала ей, и чтобы…
Ничего не сказала.
Снизу звонили по домофону. Людмила с сумкой для больницы. Светка с чемоданом.
Уходя, дочь не выдержала, схватила из бара недопитую бутылку. И брошку с подзеркальника.
Людмила смотрела на мелькающую Москву, и мысли ее были коротенькие-коротенькие. Хватит ли ей сил спать на полу? Может, удастся упросить нянек насчет раскладушки, а днем под хозяйкину кровать прятать.
Прототипы
Седой усталый, потертый жизнью писатель ехал со своей семьей на новое место жизни и творчества – им выделили однокомнатное жилье в небольшой резервации под названием «Городок писателей». Издавна завелось собирать скопом подобные личности. Лопаясь от зависти друг к другу, они начинали хорошо и весело сочинять. Еще Блок писал: «Так жили поэты, и каждый встречал другого надменной улыбкой».
Преследовалась, однако, еще одна цель – следить за подозрительным контингентом, но снабжать едой и бумагой, впрочем, за их счет.
Писателя звали Фаддей Прохорович Петров, от других Петровых спасало неординарное имя. Он прославился своими рассказами о простой жизни простых людей – и это оказалось востребовано в шестидесятые, когда уже само повествование о нормальном человеческом желании быть честным вызывало ажиотаж в читательских кругах и недовольство в руководящих.
Фаддей сдуру решил писать роман, заключил договор и погрузил себя в безнадежную пучину, хорошо описанную Чеховым в монологе Тригорина, если кто помнит «Чайку».
Мимо мелькали убогие дачки Подмосковья, и мысли писателя были такие же убогие, сроки сдачи приближались, но уже в конце третьей части он запутался в собственных героях и Ивана Николаевича с 354-й страницы стал именовать Николаем Ивановичем. Жена Жанна – да, вот такая тавтология, редактируя третью часть, пришла в негодование и обозвала его идиотом, сказав, что она не Софья Андреевна, чтобы искать блох в этом маразме, пусть этим занимаются корректоры, которые именно за блох получают зарплату.
С Жанной круто разругались. Потом помирились. Но не это заботило Фаддея, ему мешали жить – прототипы.
Все-таки роман требовал много сюжетных линий, множество судеб и конфликтов. Это был новый для него опыт. Небольшие сюжеты для своих первых рассказов он брал из своего босоногого вологодского детства – там были забавные персонажи: только вспоминай и пиши, больше ничего.
Проблем с прототипами не было, потому что до тех глухих мест толстые литературные журналы не доходили, а потом все эти его простые люди с их бесхитростными судьбами и милыми чудачествами благополучно померли, даже не догадываясь, что он их прославил.
А что теперь? Для романа, который он задумал, необходимы были сегодняшние полнокровные герои: проходимцы, святоши, алкоголики – ну этого и в рассказах хватало, но вообще прощупать текущие дни было не так просто: они не давались. Если прошлое сияло под ослепительным солнцем детства и юности, нынешние герои оказывались картонными безликими фигурами с языком из теледебатов – они все время что-то орали и брызгали слюной. Куда исчезла эта нежная паутинка добра и нежности, которая сплеталась так легко в ранней прозе.
Чтобы двигаться дальше, надо было ослабить узду, рассупонить ремень, принять на грудь и забыть про телевизорные страсти, которые так его раздражали.
– Подъехали, – сказала Жанна, – ты, что, спишь? Я говорю, подъехали.
Такси остановилось. Проснулся Гришка, сын четырех лет с характером пубертатного подростка. Вдруг вспомнилось забытое, некогда очень популярное словцо – акселерация, кстати, куда оно делось, и куда делось поколение баскетболистов двухметрового роста?
Жанна, не дожидаясь мужа, уже волокла к дверям небольшого коттеджа тюки, чемоданы, торбы – сбоку на ней еще висел четырехлетка.
Фаддей залюбовался – вот что такое русская женщина!
Расплатился с таксистом, накинув на чай сумму, в два раза превышающую счетчик, – он никогда не разбирался в деньгах.
Таксист поспешил уехать.
– О, какие люди, – услышал Фаддей.
К нему приближался средних лет крепкий деревенщик Семен, про которого злые языки говорили, что он Соломон, но сами судите – деревенщик Соломон – оксюморон.
– Здравствуй, дорогой, – Фаддей крепко пожал вялую руку Семена, даже немного ее сдавил, дабы ощутить ответный импульс, но напрасно – рукопожатия не получилось.
– С новосельем! Надо обмыть! – предложил Семен.
– Прям! Еще чего?! – грубо ответила Жанна. Она не церемонилась с литераторами, считала их ущербными вампирами, которые сами уже не могут, а высасывать кровь из других – за милую душу.
– Поговорим, дорогой, обсудим, – сказал Фаддей, нежно прижимая к груди пишущую машинку «Колибри» с двумя отбитыми буквами – «ж» и «м».
К ним уже спешили двое условно молодых поэта в спортивных брюках, они совершали пробежку в станционный буфет и были в добром настроении.
– Здравствуйте, дорогие! – ответил Фаддей, для простоты общения он давно всех именовал «дорогими».
Жанна, по-прежнему волоча на своем боку Гришку, подобрала оставшийся тюк. Поэты встрепенулись и стали помогать. У Фаддея забрезжила мысль о бесконечных запасах женского терпения, мысль надо было срочно записать.
– О чем пишете? – спросил Семен, стараясь опередить аналогичный вопрос от собеседника. Поэты тоже заинтересовались.
Низко над головой шел на посадку Ил-86 – рядом был аэродром.
У Фаддея возникла мысль – хорошо вести диалог при таком шуме, можно не отвечать на неприятные вопросы. Надо запомнить.
Но его срочно позвали в административный корпус. Подозревая, что речь идет об оплате впрок за лето, писатель идти не спешил. Покурил.
Поболтал с детским сказочником Зямой, выслушал байки о его процветании и получил бесплатный совет писать только сказки и только для дошколят, они без претензий, и, не торопясь, двинулся в сторону конторы.
В конторе пожилая секретарша, по виду с трехклассным образованием, держала в руке телефонную трубку и била копытом:
– Где вас носит? Я же просила – срочно! Это из издательства.
По телефону звучал бархатный начальственный голос кого-то важного, и этот важный очень уважительно требовал немедленно отдать для рекламной публикации три первые части. У них горели сроки.
Фаддей взволновался – давно ему ничего не предлагали в таком тоне. Он сказал, что подумает. Сказал неожиданно высоким от волнения голосом, он всегда повышал свой низкий регистр до тенорового в важных разговорах. Это единственное, в чем выражалась его подчиненность, – в остальном он был неуступчив. Надо бы и здесь, но странное выражение, непривычное слуху, – «для рекламной публикации» намекало на какие-то сдвиги в общественной жизни.
Он согласился принять курьера и передать ему начальные главы, успокаивал пример Льва Толстого со своей «Анной Карениной» и Достоевского со своими долгами.
– Думать поздно, – парировал баритон, – курьер уже выехал.
Конец связи.
Фаддей бросился прочь. Он бежал наперегонки с курьером. Он должен был успеть хоть что-то перечитать. Незадачливый Николай Иванович и здесь его подвел: промухала эту ошибку Жанна, и пришлось на нее накричать для утверждения собственной правоты.
Жанна кормила Гришку супом и не реагировала.
Курьер уже мог пересечь окружную.
– Интересно, неужели нет пробок, наверняка еще постоит у переезда.
Судорожно отбирал нужные страницы, жалел первый экземпляр, но второй был слеповат. Плюнул – решил не жалеть.
Курьер пересек железную дорогу и вышел на прямую. В глазах у Фаддея двоилось и троилось. Он решил, пусть Жанна займется курьером, а он еще немного поправит.