Но курьер уже стучал в дверь.
И ни малейшего промедления он не терпел, хотел успеть на вечерний матч любимой команды «Трактор».
Равнодушно взял зеленовато-серую папку, достаточно объемную для трех частей. А еще предстояло написать семь или восемь.
И отсалютовал мотоциклетным шлемом.
Вечером Фаддей напился с Семеном и сказочником Зямой. Потом, стесняясь, прочитал им по слепой копии две главы. Собутыльники пришли в восторг – тогда Фаддей решил читать дальше, но ему заявили, что хорошенького понемножку, и Зяма уточнил, что сейчас приедет его жена Света и набьет всем морду, а это ему неприятно.
Тогда просто выпили за женщин. У Фаддея особенно хорошо прошел этот тост, в голове копошились сцены загадочной женской души.
Знаменитый толстый журнал, давно питавшийся рассказами Фаддея, пришел в восторг и немедленно отправил в печать практически невычитанный текст. В душе Фаддея что-то зачесалось – он не очень полагался на Жанну, надо бы еще попросить кого-нибудь прочитать. Но было поздно.
Номер с напечатанными главами ему отдал прямо в руки Зяма, хлопал по спине и сказал, что мысленно аплодирует.
Фаддей заперся в небольшом сортире. И стал читать. Когда он писал, ему все нравилось. Теперь невооруженным глазом было видно: зря поддался, зря отдал, как можно незаконченную вещь печатать. Толстой и Достоевский вызывали неприязнь.
Ошибок было много: стилистических, грамматических, например, неужели он мог написать – «вдали паслось стадо лошадей»?! И никто не проверил!
Неприятности начались уже на следующий день.
В ожидании хоть какой-либо реакции на напечатанное, они всей семьей вышли пройтись.
Собратья по перу тоже фланировали по большаку. Прежде всегда добродушный и даже несколько лизоблюдствующий Семен никак не ответил на приветствие: «Здравствуй, дорогой!»
«Дорогой» прошел мимо, напряженно глядя в землю, якобы в поисках подосиновика.
Зяма, который еще не успел прочитать, но всей душой поддерживающий общий остракизм, был сух.
Поэты, замаячившие впереди, неожиданно повернулись и с ускорением рванули – очевидно, к станционному буфету.
Жанна сказала:
– Пошли обратно!
Вечером примчалась дочь, кипя от негодования. Ее было не узнать – милая нежная их Диночка рвала и метала:
– Кто дал тебе право так подло со мной поступить?
– Тихо-тихо, – постаралась урезонить ее Жанна, она примерно догадывалась, что может возмутить дочь, но не думала, что до такой степени.
– Ты просто выставил меня на посмешище, как после этого жить? Зачем ты так поступил?
– Ты имеешь в виду мою героиню Зиночку? – высоким голосом уточнил Фаддей.
– Я имею в виду мою жизнь, всю мою жизнь.
Дина рыдала так отчаянно, что в эту минуту ее отец действительно поверил, что он убийца.
– Прекрати истерику, – сказала Жанна, – никто ни о чем не догадается.
– О чем? – искренне недоумевал писатель. – О чем никто не узнает?
– О том, о чем мы говорим только наедине друг с другом – я и мой друг. А ты все как будто подслушал и выставил напоказ.
– Что выставил?
– Мой аборт.
Фаддей развел руками, повернулся и сел к машинке. Это означало – валите на кухню. Они и отвалили. Гришка хулиганил, приставал к сестре с глупостями. Динка плакала. Жанна достала заначку – бутылку водки и налила дочери. Дина вытирала слезы. Жанна спрятала заначку обратно.
Гришка подскочил и одним глотком опустошил рюмку. Дальше следовал его рев, немота Дины и решительные действия Жанны – она перевернула ребенка и старалась вытряхнуть из него выпитое.
Фаддей со страдальческим видом заглянул на кухню.
– Что ты делаешь? – спросил он жену. – Что он проглотил?
Дина показала на рюмку. Фаддей понюхал и сказал:
– Откуда ты взяла?
Мальчика наконец вырвало отцу на брюки. Мать повела его в ванную. Дина оторвала километр туалетной бумаги и стала оттирать брюки отца. Все это под крики сына.
Снизу стучали соседи, там жил литературный критик, и у него болела бабушка. Хотя времени было всего ничего – десять вечера.
На следующий день к ним пришел человек из конторы и попросил автограф. Уходя, попросил больше не бузить. Забытое словцо понравилось писателю, и он стал перекатывать его в контексте, радуясь свежести забытого.
Было принято решение немедленно поехать к морю – это было самое правильное, что они могли сделать. Жанна бросилась в город выбивать путевки в Дом творчества, Дина вытащила велосипедик брата, и они пошли кататься.
Когда все ушли, заглянул Зяма.
– И зачем ты это сделал? – спросил он, очевидно полагая, что вопрос понятен Фаддею.
– Не знаю, – искренне ответил тот.
– Такой приличный человек наш Сенечка, столько всякого говна пишут о деревне, а он старается как-то по-хорошему, а ты нарисовал на него карикатуру.
– Я не умею рисовать, – ответил Фаддей, проклиная полное отсутствие замков в дверях коттеджа.
– Он очень огорчен.
– Постой, постой, я же вам читал, и вы восхищались.
– Пьяные были.
– А где Семен увидел карикатуру?
– А, по-твоему Самсон это не Семен? Этот псевдопредседатель псевдоколхоза?
Фаддей застонал, как от зубной боли.
– А гейская парочка?
– А что гейская парочка? – насторожился писатель. – При чем здесь геи?
– Ты еще скажи, что это не наши любители станционных буфетов?!
– Зяма, ну ты же сам пишешь…
– Пишу про зайчиков, волчат, две сказки о ежиках и четыре о муравьях. Они не обижаются. А я тебе говорил – прекрати это бытописательство, только сказки, и желательно – для младшего возраста, у меня знаешь, какой городаж? Восемьдесят театров, включая страны народной демократии.
– Надо выпить, – вспомнил Фаддей хорошее заклинание.
– Хорошая мысль. Сейчас за Сенькой сбегаю.
– Так он же на меня обижен.
– Прости, забыл.
– Кто забыл? Он забыл? Да он вчера со мной не поздоровался.
Но Зямы уже след простыл.
Раздался телефонный звонок. Звонила жена.
– Достала горящие, вылетать вчера – одна комната, но с балконом. Вид на помойку. Не до жиру.
Блаженство какое на юге – начало лета, все цветет. Динка успокоилась, хотя с отцом по-прежнему не разговаривает и с утра до вечера загорает – дочерна. Гришка учится плавать, ему нравится. Жанна шурует по местным красотам, ищет счастливые камешки.
На пляже к Фаддею подошла очень милая женщина, редактор толстого журнала, который его только что напечатал. Такая добрая, такая понимающая. Подошла с горящими щеками:
– Я вас так любила, я вас так уважала (почему в прошедшем времени?), я считала вас своим человеком, а ведь своих людей очень мало возле нас…
– Это правда, – согласился писатель.
Она загораживала ему солнце, и он не знал, как попросить ее немного подвинуться.
– Вы были высшим авторитетом для нашего поколения…
– Дорогая, – удалось ее перебить, – но я же еще живой, и отчего так велеречиво?
Редакторша помолчала и сказала:
– Потому что вы для меня кончились.
– Но, дорогая…
– Навсегда.
– А что случилось, – участливо спросил Фаддей максимально нежно и высоким тенором, – что произошло?
– Я вам открылась, вы помните нашу беседу?
Фаддей совершенно не помнил, но кивнул.
То, что я вам поведала, была исповедь, понимаете, которую католические священники вообще таят в глубине своей памяти до последнего вздоха…
– Бедняжки, сколько же дряни накапливается в их памяти, оттого и умирают эти бедные католики.
Фаддей это произнес негромко и как бы про себя, не требуя ответа, но редакторша взвилась и, четко произнося ему по слогам, сказала:
– Вы не католический священник, но вы были приличным человеком. И я плюну на вашу могилу, когда…
– Дорогая, а вы не можете уточнить ваши претензии… Может, я еще могу исправиться?
– Поздно, Фаддей Прохорович, ах как поздно. Если бы вы показали мне ваш текст, а не торопились его печатать, если бы я по старой нашей общей памяти могла бы его увидеть, я бы абсолютно четко показала бы вам эти чудовищные, эти подлые… да просто лживые…
– Да кто они такие – эти лживые и подлые…
Редакторша запнулась, немного подумала и нашлась:
– Мысли, ваши мысли – вот кто эти чудовища.
– А подробнее?
– Фаддей Прохорович, вы издеваетесь. Вы оскорбили всех, вы заметили, что с вами никто не разговаривает?
– Да, я просто счастлив, я и так перебрал общения. Всего доброго, дорогая, продолжим в другой раз.
Откинулся на лежак и внезапно заснул. Моментально.
Редакторша решила, что он просто демонстративно хамит, и понесла эту благую весть в массы. Через полчаса весь пляж уже знал, что писатель Фаддей Петров кончился как творческая личность.
В их комнате сидела Жанна со свежим номером толстого журнала, в котором были напечатаны оскорбившие всех главы будущего романа.
– Где ты достала? – удивился писатель.
– По блату. Дали в ларьке. Сказали – все номера раскуплены, все плюются, но требуют еще. Ларечница обещала найти. Пока дала бракованный – половина номера напечатана вверх ногами.
– Что скажешь? – нервно спросил Фаддей у жены.
Обычно он к ее мнению не прислушивался.
– Нормально, – ответила жена, – пропустили всего две запятые и один мягкий знак.
– Я тебя не про это спрашиваю.
– А-а это, редакторша… забыла, как ее зовут… типа Марихуана.
– Мариула.
– Она кипит, что ты использовал ее историю с ежом.
– Каким ежом? – вылупил глаза писатель.
– Ну, я не знаю. Ты используешь все, что плохо лежит. А история с ежом, очевидно, плохо лежала. Да наплевать и забыть. Вот Динка обижена – это хуже.
В дверь осторожно постучались.
– Можно? – прошелестел голос горничной. – Вам уборочка нужна, нет?
– Нет, – чуть более нервно, чем требовалось, ответил Фаддей, – уборочка нам не нужна, дайте спокойно поработать.
Но проснулся утомленный солнцем Гришка и начал канючить, что хочет мороженого. С пляжа пришла обугленная дочь и потребовала простокваши от солнечного ожога.