– Эй, начальник, куда ты его? Тут и так уже не продохнуть, – услышал голос чернявого парня прямо у самого уха Рамзин.
– Ты побазлай еще, – осадил парня один из вохровцев, – не на курорт едешь. А если еще раз гавкнешь, так я вам еще двоих суну! Уяснил? – строго поинтересовался караульный.
– Все, все, начальник, молчу, – сразу дал заднюю разговорчивый парень и правда замолчал.
Кто-то подвинулся, освобождая место. Как ни странно, но выискалось место даже присесть. Правда, лишь одной половинкой задницы. Хоть какая-то подмога! Не стоять же всю дорогу до лагеря на своих двоих…
Как оказалось, парень замолчал лишь на короткое время, когда вохровец удалился в конец вагона, он снова подал голос, обращаясь на этот раз уже к Олегу:
– Это еще ла-адно… – протянул он. – Я досюда из СИЗО в телячьем вагоне ехал. Поезд был сплошь арестантский, и сколь нас в нем ехало, про то лишь комендант поезда только знал. Да и то вряд ли… Представь себе товарняк, справа и слева деревянные нары в два яруса без тюфяков и соломы, посередине узкий проход, двум человекам не разойтись. В вагон грузились по сорок человек. Ну а что, – усмехнулся разговорчивый парень, – люди ведь не телята, могут ехать и в тесноте. Так мы, когда на ночь на нары ложились, помещались только боком. И чтобы на другой бок перевернуться – так это можно только всем враз и по команде. А иначе-то никак. Оконцев два или три, маленькие, зарешеченные. Так подходить к ним, когда поезд останавливался, вообще было нельзя! Караульные и пальнуть могли! Представляешь, ты к окну подходишь, чтобы глянуть, куда тебя чертова судьбинушка занесла! Посмотреть, что за местность или населенный пункт, а тебе в лобешник пуля прилетает! И кранты… Полюбопытствовал. При мне одного фраера из Питера так застрелили, – снова криво усмехнулся парень. – А так, на ходу, один из нас садился у окошка этого и сообщал, что мы проезжаем и что он вообще видит: лес там, домишки, поля… Типа глазами нашими был… А ты по какой статье? – без всякого перехода с темы на тему спросил парень.
– По сто шестьдесят второй, – ответил Рамзин.
– Я тоже, – констатировал чернявый. – Какая у тебя ходка? – поинтересовался он.
– Вторая, – удовлетворил интерес парня Олег.
– У меня тоже, – снова констатировал парень и протянул ладонь: – Ну что, давай знакомиться. Тихон. Тихоня моя кликуха…
– Олег, – пожал протянутую руку Рамзин. – Пижоном кличут.
– Что-то не очень на пижона смахиваешь, – придирчиво оглядел с ног до головы Рамзина Тихоня.
– Как нарекли, так и обзываюсь. А ты не похож на Тихоню-то, – парировал Пижон.
– Да не-е, – протянул Тихоня. – Это я щас… бойкий. А когда по первоходу на зону загремел, так все время молчал и по стеночке ходил, покуда не пообвыкся. Теперь-то совсем другой разговор, а кличка, вишь, осталась…
История у Тихона была примерно такая же, как у Олега: родился в Казани в двадцать втором году, в самом его конце. Рано остался без отца, который то ли ушел из семьи, то ли сгинул не по своей воле где-то на окраинах Казани, хотя трупа его так и не отыскали. Мать все время пребывала на работе. Присмотра за детьми не было никакого, вот и сдружился он не с теми ребятами, с каковыми следовало бы общаться. Потом, в пятнадцать лет, напившись портвейну, он и еще двое пацанов ограбили подвыпившего мужчину, выходившего из ресторана. Под угрозой ножа отвели в темный угол, где отняли у него бумажник, сняли наручные часы, пиджак с рубашкой, штаны и ботинки. Оставили лишь в одном исподнем и носках, а после дела долго потешались, представляя, как теперь терпила в одних кальсонах и носках будет добираться до дому.
После первого дела пошло-поехало, покуда не нарвались на подставного. Мужик якобы в крепком подпитии вышел из кабака и, сильно пошатываясь, потопал по направлению к трамвайной остановке. Но дойти до нее ему не дали Тихон с ребятами. Затащив его в ближайшую подворотню, приставили нож к горлу и потребовали отдать лопатник. Мужчина бумажник отдал без слов и даже охотно, если такое вообще бывает. Потом от пацанов поступило требование раздеться. Под дружный ребячий хохот мужчина снял пиджак и только начал расстегивать пуговички на ширинке, как вдруг невесть откуда весельчаков окружили «фараоны» с револьверами в руках и потребовали поднять руки. На этом шутки были закончены. Пацанов, не мешкая, повязали и отвезли в изолятор временного содержания, откуда затем через пару дней отправили в следственный изолятор.
Следствие по гоп-стопу было недолгим: в деле все было ясно, ведь пацанов взяли с поличным. По суду Тихон получил один год и благополучно отсидел его в одной из мордовских зон. Вторично он загремел за вымогалово и получил по суду два года. Так что выйти Тихоня и Пижон должны были где-то примерно в одно время…
В «столыпинском» вагоне ехали без малого целые сутки. За это время кормили всего один раз: дали граммов четыреста черствого хлеба, баланду из подгнивших овощей и кипяток без сахара.
На станции Лесной простояли несколько часов на запасных путях в одном из дальних тупиков. Потом всех арестантов вывели из вагонов, построили в колонну по двое и повели под дулами карабинов под непрекращающийся злобный собачий лай по проселочной дороге вдоль железнодорожных путей в направлении, известном только конвоирам. Километра через два с половиной уперлись в забор с колючей проволокой, пропущенной по самому верху, и высоченными вышками с часовыми. Это и был Вятлаг К-231. Ворота словно бы нехотя, с громким скрипом отворились, и колонна медленно втянулась в лагерный пункт (лагпункт) и выстроилась на каменистой площадке, служившей в лагере чем-то вроде плаца, где началось распределение заключенных по баракам. Таковых лагерных пунктов Вятлаг насчитывал более десятка, а сколь всего было в них заключенных – поди, сосчитай!
Тянулись лагпункты один за другим вдоль железнодорожной ветки на протяжении около сорока пяти километров. Еще пару лет назад здесь за забором были только брезентовые палатки без окон, – лагерь стал официально функционировать в феврале 1938 года согласно приказу Наркомата внутренних дел Союза ССР за номером 025. Вся территория лагеря была в пеньках от срубленных деревьев, которые при движении по лагерю приходилось все время обходить. Пеньки были даже в палатках, вдоль брезентовых стен которых тянулись двухъярусные нары.
Теперь же это был полноценный исправительно-трудовой лагерь с длинными бараками, наспех сколоченными из щитового материала (все же не брезентовые палатки, в которых зимой в лютые морозы одна погибель!), с двухъярусными нарами, двумя керосиновыми фонарями «летучая мышь» на входе и в конце бараков и двумя печками-буржуйками также ближе к началу и концу барака. Сработаны были буржуйки из металлических бочек лагерными умельцами и нещадно чадили. Когда Пижона и Тихоню ввели в их барак – а попали они в один отряд – в бараке их встретил удушливый смрад вперемежку с кислой вонью немытых человеческих тел.
Основной трудовой обязанностью заключенных была вырубка леса, разросшегося на водоразделах рек Камы и Вычегды, с целью дальнейшего обживания этого района и использования высвобожденных площадей в гражданском строительстве.
После того как Тихоня и Олег расположились в бараке, к ним подошел нарядчик, сумрачный зек с пятнадцатилетним тюремным сроком, и коротко, тоном, не терпящим возражений, распорядился:
– В общем, так, пацанва, завтра на лесозаготовках будете работать. Не на курорт приехали, нечего вам здесь разлеживаться!
– Не по масти нам деревья валить, – уверенно отозвался Тихоня, – блатные мы. Пусть мужики на государство корячатся!
– Слыхал, что чиграши[28] говорят! – последовал одобрительный гул из угла блатных.
– Пойдешь, сопля, никуда ты не денешься, – осклабился нарядчик и зло добавил: – И в три смены будешь пахать, пока тебе не разрешат передохнуть! А откажешься, кинут тебя в кондей[29], и там ты все сразу осознаешь, что тебе можно, а чего нельзя…
– Ты мужик, ты и паши! От работы кони дохнут! – огрызнулся Тихоня.
Пижона и Тихоню приняли к себе блатные, выделили место в своем углу. По сравнению с мужиками и разного рода политическими их была всего-то горстка. Что их отличало, так это невероятная сплоченность, чего невозможно было встретить ни в одной группе заключенных. Старшим среди них и непререкаемым авторитетом был урка по кличке Рашпиль, получивший свой первый срок еще при Николашке. Сухонький, маленький, потерявший зубы во время цинги, он обладал невероятной силой воли, не проржавевшей со временем, а даже наоборот, многократно окрепшей. Выслушав чиграшей, он лишь вяло улыбнулся, показав десны, и прошепелявил:
– На работу все-таки выходите. Не те нынче времена… Делайте вид, что вкалываете. А не то и правда в кондей вас кинут, на хлеб и воду, – добавил фартовик. – За ними не заржавеет… А там долго не протянете. А так вышел на деляночку, костерок развел, чифирю замострячил, цыгарочку в зубы – лафа! Чем не жизнь? А выработку, что мужики с политическими подымут, все равно на всех раскидают…
С тех пор каждое утро, просыпаясь под удары молотком по куску рельса, Пижон и Тихоня безропотно топали на развод, а потом вместе со всеми выходили за ворота лагеря – мужики тем временем получали лопаты, пилы, топоры – и шли на лесосеку, где, конечно же, лес не валили, сучья не обрубали, а лишь жгли костры, курили махру и травили байки. Конвойные, да и вообще администрация лагеря блатных не особо трогали, ведь они были социально близки власти и духу режима, в отличие от осужденных по 58-й и 59-й статьям; во многом на них держалась вся лагерная дисциплина. Блатные занимали все хлебные места в лагерной обслуге, начиная от нарядчиков и заканчивая кладовщиками, и никогда не голодали, в отличие от остальных заключенных, в особенности политических, которые частенько покупали хлебушек у блатняков за весьма приличные деньги или выменивали на теплую одежду. Пижону и Тихоне, как и прочим «социально близким элементам», не пришлось голодать и мерзнуть даже в лютую зиму с сорок первого на сорок второй год. В то время, как с лесосеки частенько стали привозить трупы заключенных, умерших от холода, болезней и физического истощения, – а таковые объявлялись администрацией лагеря убитыми при попытке к бегству, – блатные через своих людей в лагерной администрации покупали продукты питания с воли. Денег для этого они имели в достатке после одной крупной аферы, которую при помощи нарядчиков (и, скорее всего, с ведома и при попустительстве лагерной администрации) провернули блатари с подачи Пижона. А придумал он вот что: поначалу в лагере распускается слух, что скоро приедет продуктовый ларек, в котором будут продаваться для заключенных различные съестные припасы. Затем к политическим приходит нарядчик, разумеется, из блатных, – со счетами, папкой с бумагами и остро отточенным карандашом, – и объявляет, что в лагерь на днях прибудет рыночный ларек, в котором по базарным ценам будут продаваться различные продуктовые товары. Желающие приобрести какие-либо продукты могут записаться у нарядчика, для того чтобы припасенных в ларьке продуктов хватило для всех. На вопрос: «На какие продукты можно записываться», нарядчик ответил: