К концу войны Лелька достигла в своем деле наивысшей квалификации (ее можно было бы назвать настоящим мастером своего дела), до которой той же Стелле было так же далеко, как на карачках до Китая. Лопатники перекочевывали из чужих карманов в ее собственный с невиданной легкостью, а в редкие дни – пачками! И, несмотря на карточную систему распределения продуктов и промышленных товаров, Лелька редко бывала голодной и худо одетой.
Однажды, после удачной покупки тувилей[42], она решила заглянуть к матери. До нее доходили слухи, что она пьет крепче прежнего, но то, что она увидела в доме, превзошло ее ожидания. При виде такой картины у Лельки болезненно сжалось сердце. Как бы она ни относилась к матери в последнее время, но эта женщина двадцать лет назад дала ей жизнь, а в детстве не спала ночами, если вдруг она заболевала.
Во-первых, в доме практически не осталось никакой мебели. В зале не имелось ни стола, ни стульев, исчез комод, диван и ковер на полу, а на давно немытых окнах напрочь отсутствовали занавески. В спальне матери не было ни кровати, ни трюмо, а на полу не лежало ни единого коврика – лишь голые доски, давно не мытые и обросшие грязью. Матрас, на котором, вероятно, спала мать, валялся на полу без простыни и весь в разводах от подсохшей мочи. Вместо подушки в головах лежала засаленная и видавшая виды телогрейка.
Во-вторых, сама мать предстала перед ней в одной ночной рубашке, давно не стиранной, нечесаная, с пожелтевшей кожей и сильно исхудавшая. Она сидела на табуретке на кухне за чудом сохранившимся столиком, уронив голову на столешницу, и спала. Рядом стояла ополовиненная бутылка водки и валялась засохшая корка черного хлеба.
Словом, зрелище, представшее перед взором Лельки, было хуже некуда. Она быстрым шагом вышла из дома, дошла до Сорочинского базара и прикупила полную авоську разнообразной еды. Вернулась в дом – мать все так же спала пьяным сном на кухне, – поставила авоську на стол, какое-то время смотрела на мать, чье лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старушечье, потом резко развернулась и вышла. Не желая оглядываться, как бы тем самым желая освободиться от детских воспоминаний, преследовавших ее в последнее время, и ощущая вину перед матерью, она дошла до своего двухэтажного дома в Щербаковском переулке, вошла в квартиру, бухнулась на кровать и горько заплакала. После чего забылась глубоким сном, чтобы поутру проснуться и продолжить жить. Уже без всяких иллюзий, соплей и ненужных сожалений.
Как-то в ноябре сорок шестого года она выпасла в продуктовом коммерческом магазине молодого симпатичного жирного карася[43] с пухлыми, как у ребенка, губами. Карась был в шикарном прикиде и, вне всякого сомнения, имел в своем лопатнике большие деньги. Пройти мимо такого богатого фраера означило бы поступиться профессией и самоуважением. И Лелька мимо не прошла: столкнулась с ним, как бы случайно, когда он выходил из магазина с двумя полными бумажными пакетами в руках.
– Ой, простите, – извинилась она, пряча бумажник фрея в карман шубки. И выскочила из магазина.
В бумажнике оказалось чуть больше восьми сотен рублей – слам очень даже неплохой для одного раза.
Неожиданно она встретилась с этим фреем через три месяца после первой встречи – в феврале сорок седьмого года. Время это для нее было тягостным, она была на мели (если не сказать, что испытывала острую нужду) – вот уже который день не шел фарт. Про запас денег она не имела, а есть хотелось. После двух осечек на Центральном рынке – у женщины средних лет ни в сумочке, ни в карманах денег не оказалось, а кожаный ремешок наручных часов у мужчины в шапке с опущенными ушами попросту не расстегнулся – Лелька решила, что не стоит больше испытывать судьбу, следует закругляться. Уж коли явно не везет, все равно ничего путного не получится. Денег же было всего ничего, и она решила прикупить хотя бы половину буханки ржаного хлеба.
Хлебом и прочими съестными припасами торговала розовощекая дородная тетка. Она выдавала выставленные на продажу продукты питания за домашние изделия, будто бы самолично приготовленные, поэтому не шибко опасалась быть привлеченной за спекуляцию. Хлеб и правда не очень походил на магазинный и больше смахивал на толстую овальную лепешку, нежели на привычную для всех буханку в форме кирпича. Ну а разнообразные сорта колбас в виде больших кругов, что висели за ее спиной, тоже большая загадка – пойди разбери, какая из них будет магазинная, то бишь изготовленная артелью или государственным предприятием, а какая нет…
Лелька выбрала понравившуюся колбасу и стала торговаться с теткой, которая оказалась на редкость несговорчивой, и тут подошел тот самый пухлогубый карась, которого она взяла на хомут[44] в продуктовом коммерческом магазине в ноябре прошлого года. Она не подала виду, что узнала, хотя вся сжалась, как пружинка, и приготовилась к отпору, если фрей вдруг начнет выяснять с ней отношения и попытается ее задержать. Она уже приготовилась к тому, что, если карась схватит ее и потащит в милицию, закричит на весь рынок: «Помогите, грабят!» И после возникшего замешательства попросту сбежать. А молодой мужчина ее явно узнал – это было заметно сразу. Однако он не стал требовать от нее вернуть деньги или хватать за рукав и тащить в милицию. Напротив, он купил целую буханку хлеба, круг полукопченой колбасы и протянул ей:
– Это вам.
Неожиданное продолжение подвергло ее в некоторый ступор. Она даже не сразу нашлась, что ответить. Но ясно одно – подачки фреев ей не нужны. И она стала отказываться от хлеба и колбасы, хотя в этот самый момент живот ее заурчал так, что, вероятно, было слышно и губастому мужчине, и тетке-торговке. Мужчина – так тот слышал точно, потому как заботливо поинтересовался, окончательно сбивая ее с толку:
– Ты голодна?
– Голодна, и что? – ответила Лелька и впервые посмотрела мужчине в глаза.
Губастый посмотрел на нее, как взрослые смотрят на детей, и неожиданно пригласил в ресторан…
Молодой мужчина оказался своим человеком в одном из лучших ресторанов города. У него даже был свой столик у самого окошка, который он, похоже, всегда занимал, когда бывал здесь. А бывал он здесь, судя по всему, частенько, и его приветливо принимали и уважали все, включая метрдотеля, который широко ему улыбался и был воплощением учтивости… А какие блюда стали приносить по его заказу! В их череде встречались и такие, каковыми она никогда не потчевалась. Голодная Лелька наелась так, что стало даже трудно дышать, при этом предательски стали слипаться глаза. С большим трудом она поддерживала разговор с мужчиной, которого, как оказалось, зовут Олег.
А потом он повел ее выбирать квартиру, будто бы для нее. Шутил, наверное. Так не бывает. Он вообще оказался презабавным парнем. Умел развеселить, что в мужчинах Лелька ценила особенно. Из тех трех часов, что они провели вместе в ресторане, она сумела сделать однозначный вывод: она понравилась Олегу, а вот как ей следует относиться к новому ухажеру, она еще не определилась. Не сердится на нее, что в ноябре прошлого года она вытащила у него из кармана лопатник с крупной суммой денег, значит, уже хорошо. И восемьсот рублей для него не такие большие деньги.
Ну, накормил ее, бедняжку, пожалел, позаботился… И что с того? Бездомные кошки тоже вызывают сострадание. Совсем не причина, чтобы из-за этого вешаться ему на шею.
Когда они подошли к полукруглому четырехэтажному дому с редкими балкончиками, одна сторона которого очерчивала центральную городскую площадь, она поняла, что Олег не шутит.
– Нравится дом? – неожиданно спросил он.
– Да, – просто ответила она, оглядывая красивый дом, каковых в городе было отнюдь не много.
– Тогда ты будешь в нем жить…
Молча вошли в подъезд дома, поднялись на второй этаж по гулкой чугунной лестнице. Олег позвонил в одну из квартир, из нее вышел немолодой мужчиной с залысинами, переговорил с ним и получил у него ключи. Затем они поднялись еще на один этаж и прошли к дверям в самом конце лестничной площадки. Олег протянул ей переданные ключи и просто произнес:
– Открывай.
Лелька, помедлив, взяла ключи, открыла дверь и осторожно, как если бы опасалась подвоха, прошла в просторное помещение. Обстановка в квартире выглядела так богато, будто бы в ней до нее проживал граф или какая-нибудь княжеская семья: лакированный трельяж на изогнутых ножках в прихожей, кожаный диван… В комнатах стояли кресла, тахта, платяной шкаф, на стенах висели ковры и картины. Имелось даже фортепьяно. Оглядывая столь роскошную обстановку, в которой она будет теперь жить, Лелька сильно расчувствовалась и, не сдержав восторга, бросилась к Олегу и расцеловала его. Теперь она понимала, что все это – награда за перенесенные ранее страдания.
Когда она, прижавшись к Олегу, целовала его в пухлые губы, то почувствовала его возбуждение, которое понемногу стало передаваться и ей. Еще через несколько секунд, скинув прямо на пол верхнюю одежду, они оказались в спальне на широкой тахте. Лельке вдруг вспомнились слова Стеллы, которая не только учила Лельку воровскому ремеслу, но и порой делилась личным жизненным опытом, как следует поступать в тех или иных обстоятельствах, случающихся в жизни.
– Поцелуйчиками с кем ни попадя не разбрасывайся, с мужиками ложись только по любви, – наставническим тоном вещала Стелла. – Просто так никому не давай и ни на чьи уговоры не ведись. Это главная заповедь! Иначе уважать не будут… Будь всегда сама по себе, в малины не суйся, марафету не нюхай – затянет, и тогда все! Потом уже не выкарабкаешься… Ну, в остальном своим умом дойдешь.
Мужчины у Лельки еще не было. И ничего такого она с ними себе не позволяла. Слова старшей подруги помнила, как «Отче наш». Однако с Олегом происходило как-то все иначе, – никаких разъяснений на этот случай она от Стеллы не получала. И Лелька вдруг осознала, что в ней всколыхнулась любовь к губастому, нетерпеливому и пылающему страстью Олегу. И когда он стал освобождать ее от последних деталей одежды, лаская при этом ее возбужденное тело, она не возражала и не сопротивлялась. А потом произошло то, о чем она часто думала ночами и гадала: как все это произойдет. И вот – случилось. Неожиданно и как-то само собой. Может, так оно всегда и бывает?