ру секунд приоткрылась щель, и две каленые стрелы тут же ужалили загнанных в воду ратников, заставив остальных поднять повыше щиты. Большого урона обстрел не нанес — лишь один воин выбрался на берег и неловко засеменил к лодьям, но и продолжать полноценно разгребать завал остальные уже не хотели.
Глухое недовольное ворчание затягивающемуся противостоянию заставило предводителя выдвинуться из строя вперед и, выкрикнув что-то неразборчивое, повести за собой выбравшееся на сушу войско. Неровные ряды речного десанта тут же рассыпались, и с выкриками четыре десятка воев двинулись вперед, постепенно набирая скорость. Их бег сопровождался нарастающим пением тетив за спиной — это лучники на лодьях возобновили осыпать вражеского зверя частым острым дождем, чтобы тот не мог предпринять никаких резких движений до того момента, пока его не возьмут в оборот набегающие ратники. Однако противник и без этого не подавал никаких признаков жизни, не пытался даже огрызаться выстрелами в сторону стремительно приближающегося врага.
Противостояние приближалось к развязке. Слитный рев атакующих, пытающихся своими криками запугать защитников, заглушал все звуки в округе. Они уже преодолели половину расстояния до своей цели, когда над щитами противника взлетел на копье голубой флаг с вышитой на нем хищной черной птицей с двумя головами. Нападавшие даже не заметили его, в ярости преодолевая до противника последние метры, однако на противоположной стороне речки, за лодьями, раздвинулись кусты, и частый дождь бронебойных стрел вперемешку со срезнями упал на спины уже опустивших свои луки разбойных стрельцов. Часть из них, услышав щелчки спускаемых тетив, рухнула на палубу, но большинство, совершенно не ожидавшее нападения сзади, успело лишь развернуться и принять смертоносный ливень на свои легкие кожаные доспехи. Одновременно с этим откинулась холстина, устилающая дно застрявшего на мели ушкуя, и полтора десятка ветлужских и эрзянских лучников приподнялись над его бортом. И сразу же сходное число каленых стрел устремились в спины атакующим, сбивая бегущую толпу с яростного ритма. Крики боли слились с криками ярости, но набравшая скорость махина уже не могла остановиться и бросилась по инерции на приближающегося врага, прямо на выставленные мгновением раньше копья.
Бронированная черепаха и не думала размыкать свои ряды после окончания обстрела, она подняла первый ряд с колен, второй убрал щиты над головами и выставил вперед длинные жала. Копья не позволили атакующим разрушить с разбегу строй, вклиниваясь в его прорехи и с размаху рубя длинными секирами головы противостоящего противника. Немногие проскользнувшие между копьями разбойники сразу же получили от первого ряда короткие встречные уколы сулицами и мечами, заставившие их отпрянуть или упасть под ноги защитников. Однако трое ворвавшихся в строй ратников чуть не разбили казавшийся монолитным строй ветлужцев. Лишь второй залп с судна не позволил остальным нападавшим ворваться в образовавшиеся прорехи, давая время им затянуться.
Стоявшим с краю полусотнику и его десятнику пришлось бросить свои длинные копья. Они отошли назад и стали в два меча штопать разверзшуюся защиту, помогая второму ряду добить прорвавшегося противника. Воспользовавшись этим, оставшийся разбойный люд успел выдавить правый край ветлужцев и начал обтекать защитников по мелководью, вынуждая тех разворачивать свои ряды, вставая почти полукругом. И только тут третий залп с ушкуя, находящегося всего метрах в сорока от места действия, полностью накрыл нападавших, показав им нешуточную угрозу с фланга. Яростный напор тут же ослаб, и волна атакующих бросилась врассыпную. Точнее, стали разбегаться ее остатки — дюжина оставшихся на ногах ратников. Часть из них бросилась на густо поросший глинистый склон, другая в облегченных доспехах попыталась уйти вверх по речке. Однако и там их настигали бронебойные стрелы засевших в ушкуе лучников.
Бронированный зверь шагнул вперед несколько раз, копьями добивая раненых врагов, и остановился. Видимый противник был повержен. Сотней шагов ниже по течению через речку были уже повалены заранее подрубленные толстые деревья, и по ним перебегали около пятнадцати полностью одоспешенных эрзян, в то время пока лучники прижимали оставшегося врага к палубам лодей.
Полусотник ветлужцев шагнул в сторону, нарушая стройность рядов бронированной черепахи, и стянул с себя шлем. Оглядевшись по сторонам, он сплюнул на истоптанный, залитый кровью песок, озадаченно изучил поле боя и презрительно кивнул на немногочисленных разбегающихся разбойников:
— И это все? И эти шаромыжники[113] не позволили нам утром кусок мяса в рот закинуть?! Вот смотрите, что бывает, когда в битве каждый сам за себя! И в вашей жизни такое же произойти может, если будете меж собой грызться! Пельга, пять опытных двоек на преследование! А то эрзяне их тут до ночи ловить будут…
Глава 9Ночь у костра
Пасмурная ночь конца сентября, укрывшая одеялом облаков сосновый лес с разместившимися на одной из его полян ратниками, решила не давать под этим покрывалом никому тепла и уюта. Промозглость, перемешанная с терпким запахом прелой листвы и хвои, обволокла людей со всех сторон, заставляя их плотнее сжимать живые кольца, которыми они обступили потрескивающие смолистыми сучьями костры. Да и зимний холод в это время суток обычно уже начинал проникать в самую сердцевину осени, высвечивая под утро белесым инеем узоры на неосторожно оставленном в стороне железе.
Однако до рассветных сумерек было еще далеко, и сложенный металл под большим корявым дубом, вознесшимся гораздо выше окружающего его царства елей и сосен, еще не успел отдать тепло прошедшего дня окружающему пространству. Наоборот, он согрелся рукотворным теплом от недалекого костра и стал отсвечивать в его отблесках мутным глянцем наконечников небрежно сваленных на землю копий, тусклыми зайчиками от полос железа на щитах и мелкими искрами положенных чуть поодаль доспехов.
Но не только огонь отдавал свое тепло и силу этой ночью: громкий смех разлетался в стороны и, разбившись на сотню осколков, исчезал в сумраке глухого таежного леса, обступившего поляну. Он не смывал с железа пятен крови и грязи, но зато очищал взгляды людей от страха и тревоги, накопившихся в них во время боя.
— Ох, братцы, и натерпелся же я в той сече, — начал чуть-чуть захмелевшим голосом Одинец, до которого дошла очередь развлекать собравшихся. — Не приведи господь такому повториться! А начиналось-то все мирно да благостно, степенно людишки плыли да вдаль глядели… А потом как начал ваш полусотник всем указы раздавать, как гаркнет на меня! Забейся, кричит, под палубу! Я и при первых криках застыл в оцепенении, а уж тут так перепугался, что совсем уразуметь не мог, куда мне податься да что делать. В ушах звон стоит, и голос его слышится: «…бей!» Понял лишь, что мешаюсь я ему, и бить за это меня надо. А уж сам я должен себе лицо в кровь о палубу расквасить, или он соизволит десницей своей меня приголубить…
— Не, надо было подождать чуток, — под общие хохотки ехидно проговорил Кокша, уже не первый раз за этот вечер выполнявший роль пересмешника. — Разбойнички подошли бы и этого добра тебе не торгуясь отвалили! И как же ты выкрутился? Сам себя стружием[114] по спине лупил, или кто из наших догадался тебе помочь? Не позвал никого?! Ох ты… Небось тогда тебя желя[115] обуяла, что не смог ты наказа полусотника исполнить, так?
— Обуяла, так ее растак, — согласился Одинец. — С печалью этой я и забрался под палубу. Пусть, думаю, сам лезет ко мне полусотник, если захочет отметелить. Ну а стружие, тобой упомянутое, я с собой потащил…
— Скажи уж — сулицу…
— Ну на тот миг я и не разглядел, — растерянно пожал плечами рассказчик, чуть улыбнувшись краешком рта. — А потом не до того стало. По настилу как начали стучать стрелы… вжик да вжик, а потом как хряснет!
— Это что за хрясь такая? — раздалось со стороны слушателей, заинтересованно внимавших пересказу Одинца.
— А… Это малец наш постромки с мачты обрезал.
— Не постромки, а растяжку, — зевнул изо всей силы упомянутый между делом Микулка, прилегший на охапку еловых веток рядом с Кокшей. — Постромки твои только у упряжи конской…
— Ну растяжку… А мачта как хряснет!
— Да не мачта, стоеросовая ты башка, — ввернул Кокша, — а перекладина ее.
— Ну, пусть перекладина… А что ты насчет башки сказанул?
— Это не я, это полусотника нашего присказка про тех, кто шуйцу от десницы не отличает.
— Да ну! И такие есть?
— Как не бывать! Вот погоняют тебя с наше, так и ты к концу дня забудешь, как тебя мамка в ребячестве звала, — тяжело вздохнул молодой черемис.
— Ха! А я слышал, что тобой полусотник обещал еще и лично заняться, — гонять будет как… ну эту, козу Сидора, — вспомнил Одинец подслушанный разговор. — Это как?
— Как, как… каком кверху! В точности стоеросовая ты башка! — возмущенно проговорил Кокша. — Он ведь сначала за плечо меня потрепал, удивился, как я столько продержался, вот так-то!
— Ну да, если бы не малец…. Ты вроде бы зуб на него точил прежде, а?
— Что было, то быльем поросло, — поглядел исподлобья на рассказчика Кокша. Потом он скосил глаза на Микулку, начавшего уже тихонько посапывать на своей лежанке, и продолжил: — Коли нет у него гнилого нутра, то это завсегда выплывет на белый свет. А за жизнь свою я с ним сполна рассчитаюсь… Будет мне вместо младшего брата, а то у меня в семье все больше сестренки нарождались. Давай, Одинец, продолжай свои небылицы…
— Да чего ж не продолжить, — ответил тот и, отхлебнув из передаваемой по кругу чаши, предложил ее соседу. Тот с сожалением мотнул головой и сослался на то, что ему скоро идти в дозор, однако Одинец так просто от него не отстал. — Да что ж ты какой! Согрейся чуток, взбодрись! Вон как с лица спал! Две битвы да почти без сна вторую ночь!