Глава 7Равноценный обмен
Еще засветло того же дня к дому Любима подошел Трофим Игнатьевич с незнакомым ратником и живым, коренастым мужичонкой, сказавшимся Никифором, местным старостой. Дружинника звали Петром, и он, судя по отношению к нему Любима, тоже был не последним человеком в воинской иерархии. Однако десятник оставил его во дворе, а остальным махнул рукой, чтобы следовали за ним. Пройдя через сени в клеть, Трофим Игнатьич оттуда перешел в горницу, где осенил себя крестным знамением перед образами и прошел чуть дальше, чтобы поздороваться с Агафьей, исполняющей роль хозяйки. Все приглашенные неторопливо последовали за ним, и в итоге в тесной комнатке, где большую часть помещения занимал накрытый стол, столпились пять человек. Отсутствовали лишь Антип с Вячеславом, задерживаясь в соседском хлеву, где пытались поставить на ноги захворавшую скотину.
— Откушайте чем Бог послал, гости дорогие, — склонила голову Агафья, выходя из еще одной маленькой клетушки, которая называлась истобкой и представляла собой зимнюю часть избы. — А я тем временем во двор выйду, порядок под навесом наведу. Коли надобность в чем будет, так зовите без всякого стеснения.
— Спаси тебя Бог, хозяюшка, — в ответ поклонился десятник. — Мы пока потолкуем о своем, а нужда возникнет, так кликнем.
— Что ж, присядем, в ногах правды нет, — смущенно указал на стол Любим и, подвинув для удобства лавку в сторону, первым прошел вперед. — Прощения прошу, тесновато построился.
— Благодарствую, хозяин. — Десятник осторожно присел, положив шлем с высокой тульей, оканчивающийся тупым шишаком и ниспадающей бармицей на лавку рядом с собой. Остальные тоже расселись, причем Иван с Николаем оказались рядом друг с другом. Егерь повернулся назад, положил принесенный с собой длинный сверток за лавку, переглянулся с Николаем и чинно положил руки на грубо сколоченный стол, всем своим видом показывая, что инициатива принадлежит противоположной стороне.
— Кха… Поведал мне Антип немного про вас, путники, — прокашлявшись, начал свою речь воинский глава поселения. — Мол, бежите вы неведомо откуда и рекли нечто непонятное про то, куда направляете стопы свои. Мыслю, что сами не ведаете того места. И изъявляли согласие свое, аще примем мы вас в общину, осесть на земле той, что отмерим вам. Не помыслили вспять? Добре. Прикинул я, куда вас на постой определить и чем заниматься будете. Ходить будете под старостой нашим, Никифором. Что вам скажет, то и исполнять будете. По истечении же лета, посмотрев на деяния ваши, определим мы место и положение ваше в нашей веси… Ежели не ясно что, вопрошайте.
— Спасибо за предложение, десятник…
— Господин десятник с этого момента.
— Так вот, десятник, — невозмутимо продолжил Иван. — Не подходит нам твое предложение. И вот почему. Люди мы вольные, господ над нами нет, обрыдли они нам… Погодь, десятник, не перебивай, я тебя выслушал внимательно. Не разбойники мы, не лиходеи, а люди мастеровые и военные. И пользу общине вашей большую принести можем, если столкуемся…
— Як купец торговлю ведешь, прости меня Господи… — влез в разговор Никифор.
— Разные мы люди с вами, обычаи у нас другие, — не обращая внимания на старосту, начал рассуждать егерь. — Но вера одна, да и идти нам особо некуда, тут ты прав. Разве что на Оку податься, но это… что в лоб, что по лбу, все едино. Правилам и традициям вашим мы готовы подчиняться, но разделять нас и помыкать нами не позволим. Так вот, если столкуемся, то прибыток общине будет и соседи добрые из нас получатся.
— А силой принудим? — усмехнулся десятник. — Свара мысль дельную рек, можем и охолопить вас… Чужие вы для нас пока.
— Так у вас в селении холопов нет, я спрашивал по пути у Антипа. Тех, что были из половцев полоненных, вы в Переяславле с рук сбыли. Не просто же так, а?
— Не просто. Вороги они нам и ужиться надолго с ними нам невмочь. Так и так сбыли бы. Вервь решила с вольными людьми жизнь начать на новом месте. И закупов долги община выкупила, по-другому не сподвиглись бы они с нами идти, не было уговора такого. А ныне мы на этой землице обустроились, и можно вновь к старому вернуться. Первенство в холопстве нет желания взять? — на этот раз грустно улыбнулся Трофим Игнатьич.
— Нет, как видишь… ни в закупе, ни в холопстве. Да ты и сам не даешь воли в этом деле людям своим, я по дороге малость попытал Антипа… Кто по рукам особо горластым дал, звавшим на соседей пойти?
— Так воев нет у нас. Кем идти? — продолжил гнуть свое десятник, заинтересованно глянув на рассуждающего егеря.
— Можно было в Суздале нанять, серебро еще оставалось, так? — пытаясь добраться до правды, продолжил Иван. — И на отяков пойти… За них же не вступится никто? Черемисы их не трогают только потому, что взять с них нечего, а холопов из бывших врагов своих делать не хотят. Так же, как и вы, правильно?
— В Суздаль али Суждаль, как многие ее называют, не заходили мы. А про отяков сказывать… С черемисами издревле ратятся они, иначе не осталось бы их на землях этих. Не так просто их взять, как ты мыслишь. Но прав в одном… не по нраву мне на полях наших людишки подневольные, набранные в набегах и силой в полон уведенные. Другое дело, ежели к тебе ворог пришел, а ты его полонил и работой своей он волю выкупает али жизнь. Да и закупам я не противлюсь.
— У Трофима Игнатьича по молодости жинка у половцев поганых сгинула, — вмешался Никифор, с сочувствием глянув на десятника.
— Но не нам менять предков наших заветы, и мои мысли тут силы не имеют весомой, — предупреждающе зыркнул на старосту Трофим Игнатьич.
— Кто ведает, десятник, что жизнь нам преподнести может? — облокотился на стену Иван и сложил на столе кисти рук в замок. — Знай одно: если помощь моя в этом надобна будет, рассчитывай. А насчет силой нас охолопить, так разве хочется тебе нож в спину получить? К каждому холопу воя не приставишь, леса кругом темные…
— Ты что, угрожаешь мне? — поднял глаза десятник.
— Упаси меня боже, просто рассказываю тебе, какие трудности ждут весь, если попытается она старыми порядками на новом месте жить. Я не враг тебе, пришел милости у тебя просить и защиты. А также всеми силами помогать тебе и общине вашей в малых и больших делах, — выделил слово «тебе» Иван.
— Добре, что ты понимаешь это… Только вот велики ли твои силы? Два сопливых отрока? Али ты, сбирающийся к старости учиться у моего дружинника владеть мечом? Равноценная ли мена выходит?
— Дозволишь ли умение показать свое, пока еще время светлое? — Егерь, получив кивок согласия, потянулся назад за свертком. — Любим, есть ли у тебя рвань какая, что не жалко испортить, или шкура старая?
— В углу, под навесом, порченые да резаные лежат, Радка умение свое испытывала. — Огонек гордости высветился на мгновение в дедовых глазах, несмотря на укоряющие будто бы внучку слова.
— Тогда милости прошу за ворота.
Иван спустился с крыльца, подобрал два чурбачка, негодной выделки шкуру под навесом, и вся честная компания отправилась за тын.
— Николай, не в службу, а в дружбу… сходи, развесь это недоразумение, метрах так в пятидесяти-шестидесяти, — произнес егерь, передавая тому завернутые в шкуры поленца и доставая из свертка двустволку. — Я из ружья Вячеслава попробую шмальнуть, оно покучнее вроде стреляет.
— Схожу, чего не сходить. А пошто не в чехле принес?
— Так как бы еще наш разговор сложился… Люди тут горячие, не чета нашим временам, — тихо в сторону произнес Иван. — А чехол жесткий, удобно через него не возьмешься, чтобы прикладом поработать… Тряпка же мне в этом деле не мешает, да и скинуть ее я в любой миг могу. Оба ствола, кстати, я еще перед нашей с ними беседой зарядил.
Крякнув, Николай отправился расставлять мишень, а десятник, скрестив руки, подошел поближе к егерю:
— Чем поразить хочешь, Иоанн?
— Иван я, так правильнее. Но лучше зови как все — Михалычем. Смотри, это мое оружие, называется ружье. Оно не боевое, для охоты предназначено. Поймешь, что такое и как действует?
— Не мыслю я, на что ты длань свою положил. А звать тя буду не по отцу, а просто воем, раз ты меня десятником кличешь. Давай, дело твори, которое хотел.
Иван кивнул, равнодушно соглашаясь на предложенное имя, и стал дожидаться возвращения Степаныча. Потом вскинул двустволку, помедлил мгновение и нажал на курок. Грянувший выстрел заставил отшатнуться окружающих, а Никифор даже присел и стал мелко креститься.
— Что за гром небесный ты на землю спустил, вой? Невместно пужать так людей добрых.
Трофим Игнатьич протянул руку к ружью, второй ствол которого Иван предусмотрительно разрядил, поднес оружие к лицу, повертел его, вернул обратно. Потом рассмотрел полешки и старую вылинявшую шкуру, простреленную решетом в диаметре сорока сантиметров, и вопросительно поднял голову на егеря.
— Именно такое оружие применялось в моем отечестве, умные люди его сделали, — начал объяснять Иван. — Но больше нет ни людей тех, ни ружей, да и зарядов, что поразили цель, осталось очень мало… Однако теперь ты должен понимать, как мы ратились. Учитывая, что и пострашнее кое-что было. Скрывать не стану, если заряды кончатся, то оружие будет бесполезно, не найдем мы чем снарядить его.
— Лучник десяток стрел за часец пошлет в цель, а это?
— Именно это примерно так же или чуть менее, если точно попасть надо.
— Не сдюжит ваша воинская рать против лука доброго. Добрый лучник стрелу за триста шагов положит в цель.
— Наша сдюжит. И положит всю вашу, не потеряв никого. Но ты прав в одном… — начал отвечать Иван, выковыривая застрявшую дробинку из поленца. — Это на мелкую дичь заряд, дробь называется. Если побольше кусок свинца взять, то полетит и дальше и точнее. Вот, к примеру, метров э-э-э… шагов за сто в тебя стрелу пустят, уклонишься?
— Знамо дело, ежели одна. Или на голомень приму.
— Меч плашкой выставишь? Понятно… А в моем случае ты не увидишь ничего и не отмахнешься. Обычную кольчугу на раз пробьет… Ну да ладно, чего это я хвастаю. Как уже сказал, на десяток выстрелов меня хватит, а потом оружие можно будет выбрасывать. Показал я тебе все