Волжане — страница 184 из 229

Мешая правду и вымысел, Иван рассказывал о древних битвах и немногочисленных героях, оставшихся в его памяти, повествовал о храбрости защитников и дерзости тех, кто на них нападал. Морские походы викингов на захолустные города и провинции Европы сменялись поступью римских легионов и боевых слонов Карфагена. Несостоявшаяся еще битва при Фолкерке, где англичане впервые объединили лучников и тяжеловооруженных всадников, соседствовала с таким же несуществующим еще натиском монгольских орд, с помощью хитрости и свирепости покоряющих своих соседей и тут же бросающих их смертниками против новых противников.

Однако не доблесть воинов была путеводной нитью в его историях и даже не тактика и стратегия воюющих сторон. Иногда Иван путался в фактах и честно признавался, что не помнит точных имен и дат, иногда затруднялся или просто не хотел называть местоположения стран. Но одно всегда присутствовало в его рассказах: выводы о причинах и последствиях войны, размышления о тех, кто ее развязал, и тех, кто воспользовался итогами.

Причина войны, говорил он, чаще всего лежит на поверхности. Шайка грабителей нападает не только из-за того, чтобы поизмываться над своими жертвами и насладиться видом их крови. В первую очередь она желает захватить имущество побежденных. Карфаген и Рим враждовали отнюдь не из-за того, что их властители не нравились друг другу, и не оттого, что у какого-то полководца взыграла гордость. Просто две большие торговые империи не поделили подвластные территории, влияние, а в конечном счете людей и золото.

Войны идут за ресурсы, какими бы святыми целями те, кто их развязывает, ни прикрывались. И так будет всегда. Можно ли остаться в стороне от них? Вряд ли. Даже если ты будешь непорочен, словно Агнец Божий, все равно найдется волк, желающий распять тебя на кресте и позабавиться беззащитным видом. А уж жаждущих отобрать нажитое тобой добро всегда будет более чем достаточно… Можно ли избежать нападения этих зубастых тварей?

Можно, объяснял Иван. Для этого необходимо иметь сильную дружину. Однако любая долгая война требует не столько звонких монет, сколько вышеупомянутые ресурсы, за которые и идет драка. Сундук золота не поможет победить врага, если от его полчищ будет нечем защищаться… Или некому! Даже подкупить его не получится, потому что противнику будет проще прийти к тебе в дом и забрать не только сундук, но и все остальное! Так что речь идет не только о золоте, кирпиче или железе, но и о подготовленных воинах, мастеровитых ремесленниках, работящих земледельцах… просто людях, которым есть что защищать и которые будут это делать. Именно они самое главное богатство в любой стране, хотя зачастую правители этого не понимают. Они сами и их мысли, их устремления! За это в конечном счете идет война!

Кстати, именно поэтому и обучают вас, говорил Иван, и трудиться и воевать. Вам самим решать, будете ли вы держать в руках оружие, возьмете в них кузнечный молот или будете таскать смыку меж древесных корней, возделывая землю. Но в любом случае вам необходимо научиться уважать любой труд, будь он ратный или какой-либо иной. Уважать работящего соседа, чем бы он ни занимался! Тогда, держа в руках оружие, вы не будете надуваться спесью, завидев перед собой обычного пахаря с сохой. И не будете бездумно бросать в бой неподготовленных мужей, ссылаясь на то, что бабы детей еще нарожают. А будучи земледельцем или ремесленником, вы не будете экономить на воинах, потому что от этого будет зависеть ваша защита… Когда же придет сильный враг — встанете все вместе на защиту родного дома, а не сбежите в леса, оставив соседей на растерзание!

Да, иногда умнее отступить в какую-нибудь глушь и переждать там военные невзгоды. Не надо забывать, что войны зачастую задумываются правителями, а отдуваться приходится простому народу, которому они совершенно не нужны. Оборонять чуждое им люди не будут, в таком случае им легче покориться новому завоевателю, если тот, конечно, не ведет войну на полное уничтожение. По-разному бывает… Но в любом случае бросать соседа нельзя. Невзгоды приходят и уходят, а жить вам вместе. Кроме того, в конечном счете победит тот, кто лучше сохранит свои силы, а потом ими грамотно распорядится. Войны одним сражением не заканчиваются!

Во всех таких разговорах было важно то, что при всем своем авторитете среди ветлужцев Иван никогда не пытался говорить с ребятами с позиции старшего. Это было очень необычно для воспитанников школы. Что они видели до этого? Что взрослым мужам «невместно» сидеть за одним столом с такими малолетками, как они, что до поры до времени многим недорослям заказан путь в мужскую половину дома. Такое практиковалось в основном в отяцких семьях, но и в переяславских патриархат повсюду диктовал свои условия.

Было ли это плохо? Вряд ли, просто дань старым традициям родового строя…

Однако беседа на равных со зрелым воином со стороны была для подростков заказана по одной веской причине: это было просто невозможно! А уж задушевный разговор с человеком, к которому с пиететом относились все взрослые родичи, был для них поначалу шоком.

Однако к хорошему быстро привыкаешь, так что если на первых порах на редкие вечерние посиделки приходили одни переяславские мальчишки, то уже в начале весны с молчаливого согласия родителей туда стало подтягиваться молодое отяцкое поколение и даже некоторые девчата. Чучело Масленицы сожгли, катание с горок на ветлужский лед ушло в прошлое вместе с подтаявшим и превратившимся в густой кисель снегом, а до веснянок[236] было еще далеко. Молодежь же разлучаться не собиралась и всеми правдами и неправдами выкраивала время у домашних дел, чтобы собраться гурьбой у костра. Иногда в круг приходило до тридцати человек, но именно сегодня в первый раз на такое собрание попали черемисские ребята. Видимо, поэтому они решили расстараться и даже не побоялись выставить на всеобщее обозрение взятый «с боя» бражный напиток.

— Выходит, что вы без позволения старших залезли в подклеть, чтобы брагу нацедить? — Иван решил сместить акценты, найдя слабое звено в откровениях своего юного собеседника.

Порыв ветра, взметнувший вверх тонкие веточки берез, услышали все, поскольку на поляне после слов полусотника установилась неловкая звенящая тишина. Занятые лишь спорами да своей удалью, об этой стороне дела молодые авантюристы до сих пор как-то не задумывались. А если и задумывались, то старательно отгоняли мысли на эту тему в самые дальние уголки своего сознания.

Десятки молодых глаз, до этого неотрывно смотревшие на полусотника, сразу же нашли себе другое занятие и стали разглядывать не замечаемые ими до этого золотистые языки костра или кроны берез, сияющие в отблесках света сочной молодой листвой и остатками сережек. Иван никогда не использовал против мальчишек информацию, полученную во время таких посиделок, и они это знали, однако теперь… это был крупный «залет».

— За весь год я ни разу не слышал, чтобы в округе кто-то позарился на чужое добро… Мне что, начинать свои портянки под полати прятать?

— Сглупили мы, Иван Михалыч! Прости нас, неразумных! — нарушил тягостное ответное молчание Мстиша.

Тон его при этом вовсе не был заискивающим. Он как будто уже все решил для себя и теперь винился, поднявшись и склонив свою голову. Полусотник махнул рукой и усадил подростка обратно, вернув его к прерванному занятию: наконечник сломанного копья, по неосмотрительности оставленного булгарцами на прибрежном песке, никак не поддавался усилиям Мстиши. Наконец стружие отделилось, и глава ветлужских мальчишек с облегчением продолжил:

— Все вернем в целости и лекарю в ноги поклонимся, дабы тот за свое снадобье обиды на нас не держал. После того как намедни булгарцев прогнали, в нас словно черт вселился. Даже меж собой собачиться начали, а уж черемисы нам такого наговорили, что чуть опять не передрались! Так что не уследил я за ними!

— Перенервничали, значит, на пристани… Из-за чего хоть ругались?

— На Тимку многие ополчились, да так, что он до сих пор свою обиду тешит. Даже сюда не пришел!

— И в чем он провинился?

— Так сразу и не скажешь. По мне, даже в поломанных самострелах он не повинен, а то, что прыгать заставил как козлов… — Командир ветлужских мальчишек помедлил и перевел взгляд на Ексея. — Кольчуги им наши покоя не дают! Пусть сами об этом говорят, а то потом скажут, что я напраслину возводил!

— Давай, парень, говори обо всем невозбранно, — кивнул черемису Иван и пояснил: — Все, что на душе накопилось, и даже когда тебя не спрашивают. У нас тут полная свобода на посиделках, так что мне можно перечить и даже жаловаться на тяжкий школьный труд. Простодушие, как говорится, не порок…

Чернявый четырнадцатилетний мальчишка, вновь завладев вниманием взрослого воина, на этот раз начал свою речь еще более осторожно. С брагой он уже вляпался, и это могло привести к печальным последствиям, что бы там ни говорили переяславские и отяцкие пацаны. Да и за слова, что он вознамерился сейчас сказать в лицо одному из ближников ветлужского воеводы, вполне можно было схлопотать затрещину. И это в самом лучшем случае: стоило кому-нибудь из присутствующих пожаловаться его отцу на столь вольное поведение, порка розгами тоже не исключалась! Однако через некоторое время накопившиеся за два дня обиды все-таки вырвались наружу.

— До их кольчуг нам дела нет. Слухи разные ходят, как они им достались, однако раз эти доспехи им выдал воевода, то так тому и быть. А вот то, что они нас при этом считают ни на что не годными и выставляют перед другими этакими… Как это у вас… О! Скоморохами нас сей отрок показал перед булгарцами. Вот! — Ексей непроизвольно коснулся пальцами щеки и вспыхнул от нахлынувших воспоминаний. — Те нас на обрыв не только пощечинами или тычками в спину провожали! Нам смешки вслед летели! Мы не для того здесь воинскому делу обучаемся, чтобы такое терпеть! Могли бы и дома оную премудрость постигать! Пусть не так, как здесь, но могли!