Волжане — страница 203 из 229

— Язык попридержи, ветлужец! — выступил вперед тысяцкий, почти заслоняя собой князя. — Тебе велено ответ держать, а не спрос иметь!

— Как скажешь, Георгий Симонович. Сделаем, только вот с оплатой как быть?

— Ты что, княжескому слову не веришь?!

По мановению пальцев Юрия тысяцкий отошел в сторону, и князь снова взял нить разговора в свои руки, с некоторым недоверием разглядывая стоящего перед ним полусотника.

— Говори, что имеешь сказать! Что по оплате тебя волнует? Рассчитаемся зимой, как оброк со всех уделов свезут и твой товар мастера в деле попробуют.

— Княже… На кольчугу одного железа тратится почти на гривну кун, уж больно много в отходы при волочении уходит. Это только железа, а сама проволока по цене выходит почти на две гривны, хотя мы с тобой и сговаривались чуть дешевле.

— Ударили же по рукам!

— Говорили мы, княже, лишь об одной кольчуге. Убыток с одного мотка проволоки я сумею снести, но с пяти сотен… такая уступка нас разорит! И все же я на нее готов пойти, если сумею взять хлебушек чуть дешевле прошлогодней цены, а отдать за него разным товаром. Как, княже, отдашь рожь по шесть кун за коробь? Ты же подати все равно в основном зерном собираешь?

— Кто же знает, какая цена будет! Да и при чем тут я? Иди на торг и скупай!

— Брать мы хотим много, около полутора или двух тысяч кадей. На торгу столько может и не быть, а обходить каждого…

— Иди к купцам, они знают, сколько и у кого взять! — появились сердитые нотки в княжеском голосе. — От меня чего хочешь?

— Нет у нас столько монет, княже, чтобы за все зерно ими отдать. Сам знаешь, что серебро ныне, кроме Новгорода, днем с огнем не сыщешь, а облезлой белкой[245] не всякий купец возьмет. Кроме того, если все наши силы уйдут на проволоку, дабы было чем зимой твоим мастерам заняться, то других товаров у нас будет немного, и соответственно даже этих шкурок накопится совсем мало. Хлеб же надо брать сразу, ранней осенью, иначе можем остаться ни с чем… Вот разве что купцам за зерно проволокой отдать, если ты пообещаешь им выкупить ее!

— Ладно, Иоанн… — скрипнул зубами Юрий, почувствовав, что в мягкости ветлужца он обманулся. — Будет тебе зерно! Если урожай вызреет добрый, то цену скину на куну от той, что на торгу установится. Остатки же мягкой рухлядью отдашь!

— Опять же не хватит, княже, пушным зверем мы не богаты, места не те. Можем дать по приемлемой цене топоры, гвозди и железные лопаты. А на плуги цену и вовсе вполовину уроним! Слышал ли про них?

— Если дешево отдашь, то твое железо в хозяйстве лишним не будет, хоть и не должен я такими безделицами заниматься… — Князь скривил губы и вопросительно поглядел на своего тысяцкого, однако получил от него лишь недоуменное пожатие плечами. — Тем не менее о благе подданных я заботиться должен, потому секиры могу и взять, особенно если они будут не слишком тяжелы и для ратных дел годны.

— Можем и боевые топоры, княже. Заранее поговорим с твоими ратниками, что им более по нраву. А на плуги согласен ли?

— И на что мне такой приварок, даже если ты цены на них уронишь? Смерды пусть о том заботятся!

— Ведомо ли тебе, княже, что земли твои вдоль Нерли и Колокши могут давать больше зерна, если их не сохой обрабатывать, а железным плугом, который чем-то на косулю[246] смахивает?

— Ты про мое Ополье? И так эта землица всех в округе кормит. Куда уж больше?

Поймав подозрительный взгляд князя, ветлужский полусотник зашел с другой стороны:

— Отец Ефрем не даст соврать, что в села, принадлежащие Дмитриевскому монастырю, мы ранней весной передали несколько плугов. Как, отче, всходы там поживают, не просветишь ли нас?

— Не… Кхе! — Мысли архиерея еще крутились вокруг расширения Суздальской епархии, поэтому неожиданный вопрос выбил его из колеи, да так, что его голос просел от волнения. Однако, прокашлявшись, он степенно поправился: — Не знаю, чужеземец, на каких условиях ты свои диковинки раздал и как заставил наших оратаев их пользовать, но монастырские чернецы на те поля нахвалиться не могут. И сеять, по их словам, легче было, и сорной травы стало меньше… А уж всходы, слава Господу нашему, на удивление! Будто на свежем огнище взошли!

— Заставлять пахарей никто не заставлял, но пообещать посуду… был грех! Благослови, отче, применять сей плуг на этих землях…

— Ты, Ивашка, что надумал?! — Резкий удар князя по подлокотнику кресла прервал общение между чужеземцем и духовным лицом. — В моей вотчине как у себя дома распоряжаешься?! Собираешься оделять моих смердов товарами, дабы их в закупы брать?!

— Гюрьги! — Шипящий шепот тысяцкого в наступившей тишине разнесся по всей светелке. — Не за этим мы тут!

— Прости, княже, не гневайся! Дозволь слово в свою защиту молвить? — Стоящий перед Юрием ветлужец тут же покорно склонил голову и, получив в ответ недовольный кивок, продолжил: — О своей и твоей мошне пекусь. Плуг сей применять можно лишь там, где плодородная землица лежит толстым слоем, то есть у тебя на полях, княже. А у нас в лесу его использовать — лишь почву портить, поэтому и отдали мы несколько штук монастырским пахарям без всякой платы. Если по нраву им придется, то по всему Ополью слухи пойдут, и продажи наши вверх полезут. А тебе, княже, двойной прибыток. Житница твоя еще более пополнится хлебушком, а мы заплатим торговой пошлины сверх обычного! Еще мы хотим к плугу этому колеса приделать и второй лемех поставить. Тогда можно будет регулировать глубину вспашки, да и самого пахаря на этот плуг посадить. Сиди себе и вокруг поплевывай…

— Полоумный ты, Ивашка, как есть полоумный! — рассмеялся князь, вызвав улыбки облегчения у всех вокруг себя. — У моих оратаев иной раз лишь пара лошадок на все село, кто-то соху на себе таскает, а ты хочешь лишней тяжестью животину измучить! Волов у нас нет, поскольку не прокормить их тут, а конь такое не потянет!

— Об этом и речь, княже! — Покорный взгляд ветлужского полусотника вновь приобрел остроту, а голос — неожиданную твердость. — По паре лошадок в плуг будет в самый раз, мы проверяли, а их самих мы можем пригнать из половецких степей…

— Я и сам могу! — вновь рассердился Юрий. — На что мой оратай твоих лошадок купит?!

— Хлебом будет отдавать, каждый год понемногу… Не родится у нас в лесах рожь в достатке, не обессудь, Юрий Владимирович. Вот и крутимся как белка в колесе, чтобы пропитание себе на стороне найти. Иначе нам там никак не продержаться! И вся надежда на тебя! Вот только дорогие плуги твои пахари не купят, а на дешевые хоть и будут десяток лет зариться, но все равно побоятся отступить от того, как им отцы и деды пахать завещали. А вот если ты часть оплаты за рожь плугами возьмешь, да потом их своим холопам раздашь с наказом только ими землицу поднимать, то в следующем году все затраты тебе сторицей вернутся и твою житницу пополнят. А вслед за твоими смердами и другие за ум возьмутся, так что еще через год оброк с боярских уделов тоже увеличится.

— Куплю да раздам? Ты за кого меня принимаешь? — Князь не торопясь поднялся с высокого кресла и с ухмылкой обошел ветлужца по кругу, обращаясь к своему тысяцкому: — Ты посмотри на него, Георгий! Это же купчишка плутоватый, а не воин! Не только с моих пахарей резу хочет брать, но и меня, Рюриковича, желает обмануть! А если я тебе и твоему воеводе и вовсе запрещу в моих землях появляться?!

— Резы с твоих людишек не возьмем, Юрий Владимирович, — стоически ответил ветлужец, не обращая внимания на княжеские угрозы. — Как оценим на торгу, сколько надо ржи за лошадку отдать, так и будем забирать понемногу, по десятой части от ее стоимости в год. Нам главное, чтобы хлебушек в нашу сторону шел, пусть и малым ручейком, но постоянным.

— А то ты свою выгоду не поимеешь с лошадок? — Князь вновь уселся на свое место и с усмешкой уставился на собеседника.

— Поимею, княже, но и риск велик их из половецких степей гнать! — Ветлужец немного помолчал и закончил свои уговоры, больше намекая на князя, чем на себя: — В любом случае, если не потратиться, никакого прибытка не будет. Что с нищего смерда взять? А если его лошадкой и плугом оделить, то через некоторое время он не только податей больше принесет, но и еще что-нибудь из железа купит. А уж ежели отец Ефрем благословит наши труды и возвестит о том среди своей паствы, а Господь смилостивится и одарит такой же доброй погодой, как ныне, то уже в следующем году сторицей все вернется. И тебе, княже, и нам.

— А если не вернется и я в убытках окажусь? — Ехидство ушло из голоса князя, но сомнение еще сквозило в его голосе. — Да и не всякий половецкий конь наши морозы переживет! Будешь ли с моего смерда дальше хлебушек взыскивать?

— Если недоволен будешь, то заново говорить с тобой будем, княже, а плуги либо обратно выкупим за ту же цену, либо проволокой тебе убыток возместим! Да и насчет лошадей не сомневайся, приведем тех, что надо, уже имеем опыт. А уж если случится несчастье с конем, то долг вполовину урежем. Только дозволь нам самим с твоими смердами ряд заключать…

— Гюрьги…

— Нет, — тут же отозвался князь, воспринявший намек своего тысяцкого с легким недовольством. — По всему этому либо с тиуном огнищным[247], либо с самим Георгием Симоновичем будешь рядиться!

— Правильно говоришь, княже! — смиренно согласился ветлужец. — Только пусть о мелочах другие толкуют, не хватит у меня разумения все объяснить. Ведь не в одних плугах хитрость заключается, а еще в том, что нужно сеять после ржи или пшеницы да какому полю сколько роздыха дать. Так что староста наш к ним заглянет через пару седмиц, а может, даже и воеводская жена подойдет, если после болезни уже оправилась и кормилицу для своих детишек нашла. Как раз в эти дни лодья с новым товаром должна готовиться, а ей уже скучно без дела…

— Баба?! — возмутился тысяцкий. — Глупая баба со мной толковать будет?!