— Верно говоришь? — вцепился в подлокотники кресла Юрий. — Не брешешь? Удавлю, если так!
— Куда уж вернее, княже… Сам с ними говорил и все себе на ус мотал.
— Поторопились, Гюрьги! — мрачно заметил тысяцкий и тяжело уселся на лавку рядом с архиереем. — Или опоздали…
— Отчего же? — внезапно повеселел полусотник. — Все к месту. И беспошлинная торговля, и сотня Василия Григорьевича. С ней мы и отбиться можем, лишь бы стяг твой над ратью не поднимали!
— Все, нишкни, Иоанн, — растопырил ладонь тысяцкий. — Говорил же тебе князь, что о грамотке пока помалкивать надобно! Стяг никто и не думал поднимать, а то не только из Учеля гости пожалуют, но и из самого Булгара! В таком случае не будет у нас времени, дабы закрепиться у вас и окрепнуть. Думать надобно!
— А что тут думать? Земля наша лежит точно посередине между Учелем и Суздалем. Не удержать ее вам ни сейчас, ни позже, даже если крепость там построите!
— Мы не удержим, а ты удержишь?! — зло ощерился Юрий.
— Нас в расчет никто не принимает, княже, слишком мы ничтожны. Год продержались и еще больше продержимся, даже если булгарцы наведаются к нам осенью! Ты же всегда можешь явиться туда с ратью и выгнать их взашей! И они это понимают, поэтому рисковать напрасно не будут! Дай нам своих людей! Наверняка наместник узнает об этом и ограничится лишь грабежом и разорением, а навечно вставать на землях ветлужских не будет. Это мы переживем!
— Другое у меня на уме по поводу вашего воеводства!
— Опереться на нас при походе на Булгар желаешь?
— Гюрьги!
Возгласы последовали один за другим и слились почти воедино, а разгоряченные собеседники с ожесточением уставились друг на друга. Ефрему неожиданно захотелось оказаться отсюда подальше, хотя он и понимал, что ему нельзя пропустить ни слова из этого непростого разговора. Слухи про то, что Юрий обещал отомстить булгарам за смерть своего тестя, ходили уже давно. Речь шла о походе в самое сердце могущественного соседа, а Поветлужье было той самой промежуточной точкой, на которую князь мог бы опереться в случае каких-то непредвиденных событий. Судя по разговору, это понимала вся троица, но правда была и в том, что взятое на время Юрий уже не захочет отдать никогда.
— Княже, отдай сотню Василия Григорьевича под наши знамена! Пусть с семьями осядут, тогда ко времени похода мы тебе надежным оплотом станем, а после этого нас труднее будет с той земли прогнать!
— Нет! Загубишь силу ратную, а ее у меня не так уж и много, чтобы ею разбрасываться!
— Тогда разреши набрать в твоих землях желающих наших незваных гостей пощипать. Молодые да рьяные, желающие сложить свою буйную головушку, всегда найдутся!
Юрий вновь поднялся с кресла и прошелся вдоль комнаты, едва сдерживая нетерпение.
— Гюрьги, — подал голос тысяцкий, тоже поднявшийся вместе с князем. — Теперь нельзя нам на Ветлугу и носа казать, иначе и впрямь Булгар туда курсыбаевцев пошлет! А для острастки наместника можно отдать ветлужцам переяславских ратников, что у нас осели, да некоторых задорных гридней с младшей дружины или тех же самых вотчинных людишек Василия. Полусотню, не более! Все не так заметно будет. Помогут выстоять, а нет, то к нам остатки приведут. Да и под присмотром ветлужцы пока побудут, чтобы излишне не шалили. А грамотку… порви ее! Василий Григорьевич на нас не обидится, нешто ему такой чирей на заднице нужен? Так, Василий? Вот, а эти… купчишки и без бумаги обойдутся! Им и того нашего благоволения, что уже есть, хватит за глаза. Пусть побегают вольными до поры до времени!
— Тоже верно! — улыбнулся на последние слова ветлужец. — Только, княже, купцам без торговых дел никак не выжить, да и без хлебушка нам в ветлужских лесах не перезимовать! Как, подсылать мне человека к твоему тиуну насчет ржи или нет? Заключать ли с ним ряд об оделении смердов твоих лошадками и плугами?
Выйдя на крыльцо терема, Иван огляделся по сторонам. Не дожидаясь, пока вслед за ним выйдет кто-то из охраны, чтобы сопроводить его с княжьего двора, и не обнаружив вокруг глазеющих на него зевак, он повернулся к резным дверям и с размаху послал вперед кулак правой руки, ударив по ее локтевому сгибу левой ладонью. Полусотник предпочитал именно так выражать свои эмоции, а не вытягивать пальчик, показывая свою мужскую несостоятельность.
Разговор был тяжелый, но не он его сейчас беспокоил, с самого утра мысли были забиты совершенно другим. В конце концов, есть сведущие в торговле люди, и они решат все те недомолвки, которые остались у него с владетелем Ростова и Суздаля, тем более староста приплыл в город вместе с ним, и во время пути они досконально разобрали весь перечень вопросов, подлежащих обсуждению с князем. Сейчас же Иван очень торопился…
На подходе к Клязьме его лодья встретилась с гонцом от эрзян. Овтай бил челом и винился перед ним за то, что не уберег свою сестру и его невесту. Нет, она не слегла от лихоманки, и ее не задрал дикий зверь в таежных муромских лесах, куда она частенько сбегала от своего брата. Ее банально похитили, и виноват в этом был сам Иван. Точнее, все те изменения, которые он привнес в этот тихий захолустный край, неожиданно вскипевший разнообразными слухами о найденном железе.
Глава 13Девичья доля
Сумела, матушка, ты меня взрастить, ох…
Да не сумела замуж выдати…
Отдала за нелюбимого, ой…
Совсем старого, да нелюбимого…
Молодой женский голос тоскливо перебирал слова старой песни, склоняя их каждый раз на свой лад. В такт мелодии серая в яблоках кобылица мотала головой и прядала ушами, пытаясь избавиться то ли от надоедливых насекомых, то ли от заунывного завывания наездницы. Наконец терпение лошади иссякло, и она попыталась повернуть морду, чтобы цапнуть свою хозяйку за коленку.
— Куда, Стрекоза?!
Рывок уздечки заставил кобылу всхрапнуть и отвернуть голову. На какие-то иные действия Важена не решилась: подпруга была ослаблена и любые резкие движения наезднице были противопоказаны. Упасть головой вниз и пересчитать ею узловатые корни деревьев на узкой лесной дорожке совсем не хотелось. Даже поддать каблуками в бока она не могла — мешала веревка, связывающая ее ноги под животом у лошади.
Прошло почти две седмицы, как Важену начали водить звериными тропками по глухим эрзянским лесам. Она уже не пыталась сопротивляться, да и что можно было сделать против матерых воинов, часть из которых были украшены не только шрамами, но и первой сединой. Собственно, никакой злости к ним она не испытывала. Вели они себя по отношению к ней довольно почтительно, явно учитывая, чьей она была сестрой, а отреагировали недоброжелательно лишь раз, когда она робко попыталась всполошить криками лесную чащу. Тогда ей сразу засунули кляп в рот и связали руки за спиной на все время непродолжительной истерики.
Раздражало в этих людях другое. Именно покрытые серебром виски некоторых из них напоминали ей о немолодом суженом и той печальной участи, что Важене приготовил брат, толкая замуж за человека почти вдвое старше ее. Правда, сама она уже не считалась девицей на выданье, особенно после того, как разменяла третий десяток лет, проводя все свое свободное время на охоте и не обращая внимания на сватавшихся за нее парней. За глаза ее давно называли перестарком, а несвойственные слабому полу лесные увлечения постоянно подвергались порицанию и даже высмеиванию.
Однако даже при этом разница с женихом в двадцать лет, хотя и не была чем-то из ряда вон выходящим для окружающих, для нее самой была ужасающей! Да и претензии насчет охоты… Чем ей было заниматься, если сердцу никто не мил, а у соседских девчонок появились новые занятия?
Если точнее, подруги детства уже давно вышли замуж и спрятали свои косы под бабьи головные уборы, разукрашенные красными нитками, бусами и монетами. Да что там говорить, многие уже и рожали не по разу, так что ей оставалось верховодить лишь среди мелюзги, только год или два назад уронившей первую кровь. Оно, конечно, приятно, когда при первой встрече тебе заглядывают в рот, но очень скоро многие такие малолетки начинают ехидно улыбаться в глаза, подзуживаемые своими мамашами.
Так что в итоге она бросила девичьи посиделки и стала все больше времени проводить в лесу, прихватив свой неизменный охотничий лук. Одну ее брат на растерзание диким зверям не отпускал, поэтому обычно она шаталась по лесным дебрям в сопровождении какого-нибудь воина или «очень дальнего родича», которых ей подсовывали с завидной настойчивостью и периодичностью.
В душе Важена подсмеивалась над столь нелепыми попытками выдать ее замуж, хотя виду не показывала, чтобы брат не рассердился и не решил девичью судьбу без учета ее мнения. Однако и идти навстречу постоянно мелькающим около нее женихам она не хотела, даже понимая, что когда-нибудь терпение Овтая иссякнет и он положит конец женским капризам.
Собственно, так и случилось. Осенью он объявил, что собирается породниться с чужеземцами с Ветлуги и Важене, скорее всего, придется уехать в дальние края. Скандал был немалый, но что может женщина сделать против полчищ заботливых родичей? Ей все-таки пришлось признать, что в старых девах оставаться негоже, да и ради усиления рода кем-то надо было пожертвовать. Внешне она смирилась и даже стала изучать язык русинов тоскливыми зимними вечерами, но сердце… Оно зашлось в такой неизбывной тоске, что это заметили даже бывшие подружки, решившие устроить ей проводы после возвращения в летние дома, в вербный праздник.
В теплое время болота и густые леса делали окрестные земли непроходимыми для вражеских отрядов. Однако зимой по скованным льдом речушкам неприятельская конница легко достигала сел и городищ, поэтому с первыми морозами все население переходило в зимники и лесные тверди, а после весенней оттепели возвращалось обратно.
В этом году тепло пришло рано. Как только солнце стало пригревать верхушки деревьев, а птичий щебет заполнил небольшие лесные поляны, напоминая о скором приближении весны, по просевшим лесным дорожкам люди потянулись к своим летним жилищам, надеясь успеть подготовиться к тому моменту, когда обнажившаяся земля будет готова принять в себя новые семена. Лед на речушках постепенно подтаивал и уж