— Вот теперь жить будет… если не помрет, — произнес он, устало усаживаясь на лавку. — Да все нормально должно быть, несите его в горницу и на пол кладите, только постелите что-нибудь. Да, еще воды подогрейте, если время есть. Он очнется — и сразу пить попросит.
Следом был доставлен дружинник с раздробленной челюстью, которого принесли почти задохнувшимся. Ругаясь матом, Вячеслав перевернул бессознательного воина, спасшегося только наличием прикрепленной к шлему лицевой маски, на бок и попытался освободить его рот от сгустков крови, однако запавший язык не дал ему даже просунуть туда пальцы, а дальше оттягивать челюсть он просто побоялся. Тогда недолго думая он просто посильнее схватил язык и, вытянув его, насколько можно, пришпилил к столу иголкой под ошеломленные взгляды весян. Наложив в итоге дружиннику на челюсть фиксирующую повязку, Вячеслав настоял, чтобы один из общинников остался и наблюдал за обоими лежащими пациентами, объяснив, что надо делать и при каких признаках нужно звать его.
Далее пациенты шли потоком. Вместе с новостями. Кто-то еще раньше получил резаные раны от бесконечного потока стрел, первые полчаса вслепую посылаемых разъяренными после вылазки дружинников буртасами, кто-то упал в темноте с помоста и подвернул ногу. Вячеслав вправлял конечности, чистил раны от грязи и мертвых тканей, промывал их и накладывал приготовленную кашицу или мох в зависимости от практикуемых ран. Перед самым рассветом ему даже принесли ополченца со стрелой в глазнице. Натянув обратно откинутое покрывало, Вячеслав осторожно задал вопрос:
— А что этого-то принесли? Думаете, я мертвых на ноги ставлю?
— Да ить… кто его знает. Наказ был нам от Трофима Игнатьича… всех сюда.
— Вот что, ребята, я не колдун и не святой человек, чтобы такими вещами заниматься. Я простой лекарь. В основном скотину лечу, — насмешливо произнес Вячеслав, оглядывая смутившихся общинников. — А вас уж — так, заодно… Уносите.
Только поздним утром, когда кто-то заглянул и начал жаловаться на заболевшую животом скотину, лекарь понял, что наступил перерыв, и, пообещав заглянуть попозже, забылся на лавке неспокойным сном.
А после полудня его растолкали и, многословно извиняясь, сказали, что его срочно зовет воевода, Трофим Игнатьич. И о раненых ему можно пока не беспокоиться — хуже тем не стало. Однако когда он попытался сразу выйти на улицу, его вежливо остановил дружинник и дал ковш холодной воды умыться прямо в сенях.
— Проснись поначалу, лекарь, — участливо сказал тот, представившись Петром. — Ворог по деревьям на холме воев посадил с самострелами да лучников рядом поставил. И шагу ныне не дает ступить по веси. Уж и не знаю, пойдут ли они на приступ, да и ссадили мы двоих, но передвигаться надобно, как я повелю. След в след.
Однако добрался Вячеслав до дружинной избы спокойно. То ли осторожность Петра в этом помогла, то ли лучники на холме прозевали, но факт остался фактом — ни одной стрелы в них выпущено не было. Взобравшись из подклети в избу по приставной лестнице, Вячеслав коротко поклонился десятнику, вызвав у того одобрительный кивок и ответное приветствие.
— Здрав будь, лекарь. Ведомо мне, что ночь ты всю провел с ранеными, да весть срочная пришла, кхм-м… Прилетела точно под оконце избы нашей. Токмо… не я один грамоте разумею, да разобрать мы не можем, что там писано. Али твой человек какой писал? — Трофим кивнул на стол.
Там сиротливо лежала оперенная стрела, а также развернутая берестяная грамотка, прижатая по краям двумя тяжелыми ножами. Вячеслав нагнулся и начал читать вслух наспех вырезанные кривые буквы: «Папка, ворогов побили. Дядя Ваня ушел к отякам за воями. Обещал вернуться ночью. Вовка».
Глава 12Осада
Холодная вода все-таки добралась до нутра, и зубы, до этого просто выбивавшие чечетку, зашлись мелкой барабанной дробью.
— В-в-в-в-се, с-след-дующий! — Николай выскочил из воды на скользкий глинистый обрыв, оперся руками о травяную кочку и, подтянувшись, вывалился наверх. Руки сами собой обхватили плечи, а ноги пошли вприпрыжку. — Пить надо меньше… мен-ньш-ше надо пить…
— К костерку ужо придвинься, долее всех в речушке пробыл. — Любим скинул нательную рубаху, перекрестился и полез в воду на замену Николаю. — Али иди погрейся у «бабы», подергай ее за сиськи, коли руки не устали…
— И то дело. — Николай отодвинул в сторону одного из плотников и схватился за толстую веревку, на которой через блок была подвешена деревянная «баба» — кусок тяжелого бревна, изготовленного из топляка, которое иначе чем вдвоем было не приподнять. Блок же представлял собой отпиленный кругляк от того же дубового бревна с выдолбленной по краю канавкой и прожженной то ли углями, то ли железом широкой дырой посередине. Изнутри он был смазан дегтем и вдет на толстую жердину. Та была перекинута наискось через речку, и каждая ее сторона держалась на трех перекрещенных кольях.
— Эх, дуби-и-инушка, ухнем!
Хрясь!
— Эх, зел-е-еная, сама пойдет!
Хрясь!
Очередная дубовая свая входила в илистое дно, перегораживая узкое русло лесной речки частоколом редких зубов, выстроившихся в два ряда параллельно друг другу. Темная вода уже начала вспучиваться в месте рукотворной запруды мелкими бурунами, обтекающими человеческие тела, возившиеся в холодной воде. Водяные косички вихрились и около упомянутых свай, которые впоследствии должны будут служить опорными быками[12] для уже приготовленных на берегу и обтесанных с двух сторон бревен. Последние должны быть плотно заложены меж двух рядов опор сразу после их забивки, для большей прочности углубляясь своими краями в крутые берега лесной речушки. Чуть в стороне один из плотников уже вытесывал лоток из предварительно расклиненного и расколотого толстого бревна, по которому и должен пойти основной поток воды после возведения плотины. Двое других пытались соорудить из квадратного круглое, сбивая толстые тесаные доски в два огромных (метра три с половиной в диаметре) колеса, которые потом надлежало еще соединить между собой и посадить на одну ось. Кроме того, это сооружение впоследствии должно прирасти внутренними карманами, тоже составленными из теса. Они будут наполняться набегающей сверху водой из лотка и крутить под ее напором махину водяного колеса, обильно смазанную в местах сочленения вала с неподвижной основой дегтем. Еще предстояло собрать на той же оси малое силовое колесо, нашпигованное в пазах дубовыми штырями и крутящее своего ортогонально расположенного собрата, закрепленного на вертикальной толстой жерди. По крайней мере, так поначалу задумывалось. Заканчиваться внизу эта слега должна была чем-то вроде пропеллера, перемалывающего в выкопанной и застеленной досками яме куски смоченной водой глины. В мечтах Николая были предусмотрены еще несколько механизмов, которые планировалось достаточно просто менять друг с другом, отводя жердь в сторону и перенося сцепление на что-то другое. Соединение с силовым колесом, конечно, получилось бы аховое, и наверняка дубовые зубья потом пришлось бы достаточно часто менять, но зато в скором времени можно было запустить и глиномешалку, и пилораму. Для последней, правда, не хватало самой главной детали — ножовочного полотна. Поначалу для распиловки бревен Николай хотел выковать круглый зубчатый диск, но потом раздумал, поскольку засомневался, сумеет ли он изготовить достаточно большой по диаметру и сбалансированный железный круг. Гораздо легче отковать узкое длинное полотно и приспособить его на раму по типу лучковой пилы. Можно даже использовать уже готовое, если плотники поделятся им на первое время, получив выгоду с аренды теми же досками…
Солнце уже почти село, и только оранжевое небо за высокими деревьями отдавало последние проблески закатного света на грешную землю. Работники заканчивали на сегодня свои земные труды, собирая инструменты и потихоньку сходясь к костру, где бабы готовили немудреную снедь оголодавшим мужикам.
— А неплохо для половины дня работы, а? Любим? — споласкивая ступни в воде, прокряхтел Николай.
— Не худо, что тут скажешь. Внятно ты растолковал плотникам, что требуется от них, вот и работы споро идут… Кхм… А вот людишки наши вопрос к тебе имеют, — хитро улыбнулся переяславский кузнец. — Что это за портки короткие ты на себя нацепил? Вроде невместно мужу так выглядеть… Однако бабы так и снуют мимо, абы взгляд на тебя бросить, кхе-хе…
— Ты про трусы? Семейные? — полез на берег, стараясь не запачкаться, Николай. — У вас, может, и невместно, а у нас еще и майка полагается к ним — нижним бельем все это зовется. Исподние порты, по-вашему, только разве что чуть покороче, оттого и стирать их полегче. Ты лучше скажи, как на других фронтах дела?
— Я сказывать могу, сколь глины накопали да руды принесли, — неторопливо ответил Любим. — Сколь раз этой мешаной глиной формы под плинфу были набиты да как Вовка под руку свою сие дело принял, тоже могу обсказать. Что за послание этот ваш грамотей сочинил да как передали его. Что мальцы из дозора поведали да куда охотнички идти решили, тоже… А вот про фронты твои, не обессудь, ничего не скажу. Не знаю, про что ты.
— Да про то же, о чем ты собрался мне говорить. Где работают в поте лица, там трудовой фронт, а где воюют — там просто фронт, без всяких добавлений… А что охотники пошли встречать Михалыча к переправе, как он им наказывал, так я про то с самого начала знал. И что они осваивали оружие новое и к кольчугам привыкали, тоже мне ведомо. Будем надеяться, приведет туда Иван еще воев… Так сколько плинф набили за сегодня? Как договаривались, в половину ладони толщиной делали, чтобы сохли быстрее?
— Это ты Вовку поспрошай — у него ладонь одна, у меня другая. Как уж он сговорился с теми, кто формы ему мастерил, не знаю… Но несколько сотен по поляне в тенечке разложили, дня четыре посохнут — и в яму заложим, жечь будем… Хе! — покрутил головой Любим. — Вовка и тут учительствовать пытается… Ты, речет, переверни сотню плинф, а ты четверть того, а потом еще пять раз по столько, а вот ты в полтора раза поболее, чем первый. И проверяет, тычки дает тем, кто не так делает. А они все прутиками на земле чертят, перед тем как исполнять слова его…