— И как успехи?
— Пока неважно. Половцы считают многих из упомянутых мною своими данниками, Хоть и слаб ныне Сырчан, но боюсь, что рассердится вконец и двинет своих, воев на воронежцев, не поможет ни крепости наша, толком не достроенная, ли рать беловежская, полностью не одоспешенная!
— Беловежская? — вмешалась Ефросинья, зацепившись за оговорку.
— Ну да. Новую крепость по старому месту проживания, многие величают, тем более она тоже из белого камня… — Улина сбилась и вопросительно поглядела на собеседников. — Так о чем это я?
— О Сырчане!
— Ага… Хоть и не отменил он своего наказа нас не трогать, но нападения на караваны все чаще происходят. Иногда вся тысяча в разъездах, лиходеев в степи карая. Видимо котлы чугунные с тканью заморской в качестве подарков уже не вызывают у хана прежнего довольства!
— Заморской?
— Да наша это, одинцовская ткань, но говорим, что из-за Варяжского моря возим, дабы купцы таврические раньше времени не прознали, как мы им цены сбиваем и не отговорили половцев прекратить продавать нам тонкорунных овец.
— Нешто это купцам надо? Да и как они смогут на половцев повлиять?
— Смогут, Фросюшка, не переживай, — подтвердил слова воеводской жены Николай. — Ромейские бестии ради медной монеты отца родного не пожалеют, а уж когда царьградский басилевс пустит в Черное море венецианцев и генуэзцев, то только держись! Думаю, не в последнюю очередь из-за проделок купцов Сырчан на нас волком смотрит. А уж когда наша ткань пойдет лучшей выделки…
— А мы же еще шерсть возами скупаем!
— Про ту говорим, что используем лишь — на зимнюю обувку, точнее на валенки. Грубая, мол, слишком. Шито белыми нитками, но за руку пока никто схватил.
— Теперь понятно, куда все железо уходит, — покачала головой Ефросинья. — Ничего, потерпим, зато будем уверены, что не допустят беловежцы к себе ворога!
— Если бы! Разве ж они сила против степи?! — резко возразила на такое заявление Улина. Пусть сорок тысяч воев во главе с Атраком к грузинскому царю подались, но осталось у его брата людишек никак не меньше! Самые смиренные, быть может, не слишком вооруженные и разобщенные донельзя! Но не меньше!
— Ничего не понимаю… Тогда зачем нам туда оружие слать? Ведь самим не хватает!
— Во-первых, выгодно, — взял слово Николай. — Туда оружие, оттуда зерно и скот. А, во-вторых, без железного наряда они не протянули бы и года! И все прошедшее время мы бы думали лишь о том, как с голода не опухнуть, а не про новые мастерские и товары. Да что там говорить, сама эта тысяча без вооружения нашего и не возникла бы!
— Да где ж они столько народа нашли? — вновь удивилась Ефросинья.
— Много, бывших полоняников половецких, выкупленных либо отбитых среди воронежцев оседает ради мести. Однако, в основном к Твердяте стекаются лихие люди, что зажитьем на краю половецкого поля живут. Их к нему слухи о добыче богатой тянут словно магнитом!
— Э… Чем тянут?
— Ты, Фросюшка, видела стрелку у Трофима, что все время в одну сторону кажет, как ни верти подставку? Вот, это магнит и есть. Люди у Твердяты удалые, да загульные. Во хмелю мелкими монетами да бросовым товаром сорят, что при севе зерном! Вот и тянет разбойничков к ним. Никто же не знает, что богатство сие не столько от наскоков мелких на вежи незамиренные идет, сколь от торговли со степняками же, а через них и с купцами царьградскими, что в Таврике проживают. И про, то никто не ведает, что Твердята своих воев специально по всем кабакам, да шалманам пускает, чтобы те слухи о своей удаче разносили.
— Разбойнички, говоришь… Как же таким иродам железо давать?
— Война дело грязное, кто бы ей ни занимался. Надо лишь в узде крепкой таких воев держать. К примеру, воевода, когда Сурские земли под себя подводил, — Николай взглядом испросил у Улины разрешение продолжить и неосознанно понизил голос, — не только чужих рубил, но и своих, кто не внял его приказу и стал разорять взятые на копье деревни. Прямо перед строем и жителями! Раз! И голова с плеч!
— То наемники были, — возразила Улина. — Свои к тому времени уже крепко уяснили, что живут жалованьем и тем, что в бою добудут, а за разбой всего могут лишиться, и жизни в том числе. А те решили проверить слово воеводское и допроверялись! И не рубил он, а из самострелов расстрелял. Пока разоружишь таких, кровью изойдешь.
— Пусть так, слухи разные ходят, — нехотя согласился тот, — Но деваться нам некуда, Фросюшка! Воронежские земли югом прирастают, войско там необходимо как воздух. Кстати, знаешь, чем Твердята Азу у ее рода племени сосватал? Ага, доспехами бронными!
— И все-таки, не продадут ли нас людишки эти? — не оставила сомнений в конечном исходе дела Ефросинья. — Они же что перекати-поле…
— А что делать? — ответила Улина, заметив, что взгляды собеседников скрестились на ней. — Пока еще ясская да воронежская молодь в школах подрастет, да в поле со своим поконом выйдет… В любом случае доспех выдается лишь тем, у кого детишки, либо младшие братья среди нас обучаются или за чью семью соседи поручились, да и то не сразу! Одиночки не приветствуются, да и разбавляются пришлые между воронежцами весьма. Не более десятой части новичков на поселение, а тех, кто приходит вместе, стараются разбросать по разным весям. Через несколько лет, глядишь, они уже почти свои, а вояки к Твердяте приходят справные, другие рядом со степью не выживают.
— Лишь бы власть к рукам не прибрали, — не могла остановиться Ефросинья, — а то начнут порядки свои устанавливать, да оратаев данью обкладывать!
— Треть от войска донского наш покон приняли! И Плоскиня тож! А тот ныне не только новую землю пашет, но и все хозяйство воронежское держит в своей руке! — слегка успокоила собеседницу Улина. — А еще Петра нашего в качестве доверенного лица держит, советуясь по всем важным вопросам.
— А Твердята что?
— Что-что… По слухам, сначала злился и даже Петрушу к себе приблизил, дабы власть не потерять. Это у них быстро! Соберут круг, и гуляй, как звали! Однако потом они все же втроем сели, да договорились. Ныне один в степи воюет, второй в глубинке, земли обустраивает, а наш Петруша… наш пострел везде поспел!
— Ладно, коли так, — кивнул Николай, — лишь бы Киев на наше такое самоуправство не осерчал! Земли, что ни говори, почти черниговские.
— Почти, да чуть-чуть никем за причину не берется, — резонно возразила ему Улина. — Селили людишек Тврдяты по границе княжества, но все же за его пределами, дабы заслоном они стали от половцев лютых, первыми их удар принимал на пути к Рязани, да Мурому. А уж крепостица дивногорская и вовсе на стыке с половцами!
— И эти доводы помешают Монамаху рассердиться на то, что подводим под свою руку околочерниговских переселенцев?
— Ничуть, — вынужденно пожала плечами Улина. — Но и мы не сидим, сложа руки!
— И что делать Трофим собирается? — подобралась от любопытства Ефросинья.
— Петра с сыном в Киев град послал, дабы те стенали, да помощи просили в борьбе с Сырчаном. Мол, пока хан слаб, нужно его добить. А торков да печенегов, что не могут смириться с господством половцев, надо под свое крыло взять и осадить на новые земли.
— Так вроде Мономах уже осаживал их вместе с берендеями[28] рядом с собой?
— Слухи ходят, что прогнать грозится.
— Шалят?
— Не без этого. Пусть гонит, к себе возьмем. Своими эти племена долго не станут, но и ходить к нам через себя не дадут.
— Так хрен редьки не слаще!
— Эти, уже почти отвоевались, покоя хотят. Кому, как не им, с диким полем уживаться? А будут в Дивногорье шалить, так Твердята не просто так лихих людишек к себе созывает. Всем излишне шебутным укорот сумеет дать.
— А своими воями Мономах точно поможет?
— Вряд ли, разве что напутствием словесным, — пожала плечами Улина. — Но вдруг, да вспомнит своих бывших ратников и не станет ногами топать, что земли воронежские отныне своим путем идут. Договариваться в любом случае необходимо. Как утешение Петр ему зеркала с амальгамой оловянной повез, да стекло гладкое, другим Киев не удивишь. Прогонят, не прогонят с такими подарками, не угадаешь, но слухи о товарах наших все равно расползутся и этим надо пользоваться, иначе, зимой останемся без денег, и многие планы наши пойдут коту под хвост! Так что к осени, кровь из носа, но караван туда мы должны снарядить.
— Вот почему к стеклодувам вы Радку не подпускает, — догадалась Ефросинья, задумчиво покачав головой. — Да уж, забот у вас полон рот…
Что еще в списке твоих дел, муженек?
— Да список это бесконечный, — неопределенно пожал плечами Николай.
— Только ты, Фросенька, не серчай, мне еще со старостами, да мастеровыми вечером встречаться, поэтому мы дальше с Улиной по доходам нашим пройдемся, чтобы я знал, что могу им обещать, а с чем придется повременить…
— И я послушаю, — покорно наклонила голову, Ефросинья, — если не прогоните…
— Тебе это вдвойне полезно будет! Староста как-никак. Так вот, на чем я остановиться… Доходы наши по посуде падают, налицо ее переизбыток, а потому предлагаю я завязывать с нею и пустить железо на скобяные изделия и оружие.
— А цены опустить? — возразила Улина.
— Опять? Как бы разорение от этого нам не вышло. Девяносто из ста даже куну на котелок пожалеют, ибо не живут, а выживают, а в остальные уже насытились, выручка упала втрое.
— Насколько? — вмешалась Ефросинья.
— За прошлый год лишь полтысячи гривен с торговли посудой выручили.
— Новгородских или шестигранных киевских? — уточнила Улина.
— Конечно новгородских они полновеснее, — пожал плечами Николай. — Мы же вроде уже договаривались в них считать?
— Ох, Боже ж ты мой! — почти провыла Фрося, всплеснув руками. — Да сколько-но эти ваши гривны зерна купить можно!
— Ты забываешь, Фросенька, что часть суммы идет на закупку угля и руды, а, часть съедают накладные расходы, то бишь торговые пошлины, содержание воинов, припасы на них, охрана на торговых точках, зарплата мастерам и рабочим… Да еще оставшееся делится пополам между нами и общиной.