— Но им от нас тоже досталось.
— Ну же, девочка! — приговаривает госпожа Лоусон, обращаясь к Коринн. — Ты же всегда была такой упрямой. И где теперь твое упрямство?
— Подержи. — Госпожа Койл протягивает мне прозрачный мешочек с какой-то жидкостью и трубкой с иглой на конце.
Я беру его одной рукой, а другой поддерживаю голову Коринн, чтобы она не скатилась с коленей.
— Вот она. — Госпожа Лоусон отдирает запекшийся лоскут с бока Коринн. Страшный запах бьет в ноздри.
Но дела Коринн гораздо хуже, чем этот запах.
— Гангрена, — сообщает нам госпожа Койл, хотя в этом нет нужды. Мы все видим, что тут не просто инфекция. Вонь означает, что ткани отмерли. Гангрена начала есть Коринн заживо. Ох, лучше б я не помнила уроков Коринн!
— Ей даже элементарных лекарств не давали, — ворчит госпожа Лоусон, вставая и убегая в пещеру за самыми сильными препаратами, какие у нас есть.
— Ну же, моя упрямица, очнись, — тихо приговаривает госпожа Койл, гладя Коринн по лбу.
— Вы искали ее до последнего, — говорю я. — Поэтому и задержались.
— Она не сдалась, не предала нас. — Голос у госпожи Койл хриплый, но не только из-за дыма. — Храбро сносила все пытки.
Мы смотрим на лицо Коринн, на закрытые глаза и разинутый рот, из которого вырывается сбивчивое дыхание.
Госпожа Койл права. Коринн бы никогда и ничего не сказала врагу. Она снесла бы любые муки, лишь бы спасти от них других дочерей и матерей.
— Гангрена, — выдавливаю я. Грудь и горло спирает от ужаса. — Этот запах… значит…
Но госпожа Койл только поджимает губы и качает головой:
— Ох. Коринн! О, нет!
И в этот самый миг, прямо у меня на руках…
Она умирает.
Когда это случается, просто наступает тишина. Коринн не кричит и не бьется в конвульсиях — ничего такого. Она просто замолкает, но стоит услышать такую тишину, как сразу становится ясно, что это — навсегда. На секунду тишина приглушает все окружающие звуки, полностью убавляя громкость мира.
Единственное, что я еще слышу, — свое собственное дыхание, тяжелое и влажное, как будто мне больше никогда не будет легко на душе. И в тишине своего дыхания я смотрю на холм, вижу раненых вокруг, рты, разинутые в криках боли, незрячие глаза, полные неизбывного ужаса, от которого их не избавило даже освобождение. Я вижу госпожу Лоусон, которая бежит к нам с лекарствами — поздно, слишком поздно. Я вижу Ли, бредущего обратно по тропинке и зовущего сестру и мать: он так и не может поверить, что их нет в этом хаосе.
Я вспоминаю мэра и наши разговоры в соборе — все ложь, наглая ложь.
(и Тодд попал в его лапы)
Я смотрю на Коринн, которая никогда меня не любила, но отдала за меня жизнь…
Мы сами творим свою судьбу.
Я смотрю на госпожу Койл: от стоящих в моих глазах слез все вокруг светится, а первый луч солнца превращается в размытое пятно на небосводе.
Но госпожу Койл я вижу четко.
Стиснув зубы говорю:
— Я готова. Я сделаю все, что скажете.
26«ОТВЕТ»
— О боже, — твердит мэр Леджер себе под нос, — о боже.
— А вы-то чего так расстроились? — не выдерживаю я.
Утром дверь так и не отперли. Про нас вапще все забыли. За городом до сих пор горит и грохочет, но отчасти — какой-то нехорошей своей частью — я убежден, что Леджер так нервничает из-за пропущенного завтрака.
— Хейвен сдался, чтобы на Новом свете воцарился мир, — отвечает он. — А эти клятые бабы все испортили!
Я смотрю на него с удивлением:
— Можно подумать, благодаря вам тут стало как в раю! А все эти комендантские часы, тюрьмы и…
Мэр Леджер уже трясет головой:
— До того как она начала свою гнусную кампанию, режим существенно смягчили. Ограничений становилось все меньше. Жизнь налаживалась.
Я встаю и смотрю на запад, где до сих пор валит дым, бушует пламя; по Шуму мужчин не скажешь, что это скоро закончится.
— Всегда нужно помнить о здравомыслии, — продолжает мэр, — даже перед лицом тирана.
— Так вот кем вы себя считаете? — спрашиваю я. — Здравомыслящим человеком?
Он щурится:
— Не понимаю, куда ты клонишь, мальчик.
Я сам не знаю, куда клоню, но я напуган, голоден и торчу в этой идиотской башне, пока весь остальной мир разваливается на части вокруг нас. Остается только наблюдать, потомушто изменить мы ничего не можем, и я понятия не имею, какую роль в этом сыграла Виола, где она и что вапще с нами будет, я не знаю, как это может закончиться хорошо, но разговоры о здравомыслии жутко меня бесят.
Ах да, и еще коечто.
— Я вам не «мальчик»!
Он делает шаг навстречу:
— Мужчина бы на твоем месте понимал, что все гораздо сложнее и что мир не черно-белый.
— Мужчина, который печется только о своей шкуре. — А в моем Шуме звучит: ну давай попробуй подойди.
Мэр Леджер стискивает кулаки.
— Ты койчего не знаешь, Тодд, — цедит он, раздувая ноздри. — Тебе коечто не объяснили.
— Что же? — спрашиваю я, но тут раздается лязг замка, и дверь отворяется.
В комнату врывается Дейви с винтовкой.
— Пошли, — говорит он мне. — Па зовет.
Я выхожу за ним, не сказав ни слова, а мэр кричит «Эй!» нам вдогонку. Дейви запирает дверь.
— Пятьдесят шесть наших убито, — говорит Дейви, пока мы спускаемся по винтовой лестнице. — Мы убили дюжину, еще столько же взяли в плен, но им удалось выкрасть почти две сотни заключенных.
— Две сотни?! — Я останавливаюсь как вкопанный. — Но сколько же тогда человек сидело в тюрьмах?
— Пошли, ушлепок, па ждет.
Я догоняю его. Мы проходим к главным воротам собора.
— Эти стервы… — Дейви качает головой. — Ты не поверишь, на что они способны. Они взорвали казарму! Казарму! Там живые люди спали!
Мы выходим из собора. На площади царит хаос. Небо на западе до сих пор дымится, отчего все вокруг погружено в дымку. Солдаты, кто в одиночку, кто отрядами, бегают туда-сюда: одни ведут пленных, другие охраняют группки перепуганных до смерти женщин и отдельные группки таких же перепуганных мужчин.
— Но мы им задали жару, — добавляет Дейви, мерзко гримасничая.
— Ты тоже там был?
— Нет. — Он смотрит на свою винтовку. — Но в следующий раз буду.
— Дэвид! — слышим мы. — Тодд!
К нам скачет мэр — так стремительно, что из-под копыт Морпета вылетают искры.
— Что-то стряслось в монастыре! — кричит он. — Живо туда!!!
Хаос царит по всему городу. Куда не сунься, всюду солдаты: они сгоняют мирных жителей в шеренги и заставляют тушить ведрами небольшие пожары от первых трех бомб — те, что уничтожили котельную, электростанцию и склад. Они до сих пор полыхают, потомушто все пожарные шланги брошены на тушение тюрем.
— Ничего, скоро от них мокрого места не останется, — говорит Дейви.
— От кого?
— Ну, от «Ответа» и их пособничков.
— Тогда люди вымрут.
— Почему? — мы-то выживем. Будет с чего начать.
Чем дальше от города, тем тише становится на дороге. В конце концов мне даже начинает казаться, что все нормально — вот только за нашими спинами в небо поднимаются столпы дыма. На дорогах так безлюдно, словно наступил конец света.
Мы проезжаем мимо холма с грудой железок на вершине. На тропинке, ведущей к этой груде, нет ни одного солдата. За последним поворотом показывается монастырь.
Мы резко осаживаем лошадей.
— Вот дерьмо! — говорит Дейви.
Всю переднюю стену монастыря снесло под корень. На стенах — ни одного стражника, а на месте ворот зияет огромная дыра.
— Стервы, — бормочет Дейви. — Они выпустили их на свободу.
От этой мысли у меня внутри все улыбается.
(так вот что она сделала?)
— Теперь и с этими тварями придется сражаться, — хнычет Дейви.
Но я уже соскакиваю с Ангаррад, в животе какая-то странная приятная легкость. Свободны, думаю я. Они свободны!
(так вот зачем она с ними связалась?)
Я чувствую такое…
Такое облегчение.
Я бегу во весь дух к дыре, крепко держа винтовку, хотя, скорей всего, она мне не понадобится.
(Ах, Виола, я же знал, что могу на тебя рассчи…)
И тут я все вижу.
Мир останавливается.
Сердце уходит в пятки.
— Ну что, сбежали? — спрашивает Дейви, догоняя меня.
А потом видит и он.
— Какого хр…
Спэклы не сбежали.
Они все на месте.
Все до единого.
Все тысяча сто пятьдесят.
Мертвы.
— Ничего не понимаю, — оглядываясь по сторонам, говорит Дейви.
— Заткнись, — шепчу я.
Все дощатые стенки для фундамента снесло подчистую, такшто перед нами — опять ровное поле. Всюду лежат груды трупов: один спэкл на другом, кто-то просто на траве, словно их расшвыряла некая сила. Самцы, самки, детеныши — раскиданы по полю, точно мусор.
Где-то неподалеку по-прежнему горит пожар, и белый дым обволакивает груды трупов, он щупает их белыми дымчатыми пальцами и не находит ничего живого.
И тишина.
Ни цоканья, ни шорохов, ни дыхания.
— Надо сказать па, — говорит Дейви, уже разворачиваясь. — Надо сказать па!
Он бежит за ворота, запрыгивает на Урагана и выезжает на дорогу.
Я не еду за ним.
Ноги несут меня вперед, сквозь трупы, винтовка тащится по земле.
Некоторые груды тел выше меня ростом. Мне приходится задирать головы, чтобы разглядеть мертвые лица, открытые глаза. Травянухи уже вьются вокруг пулевых отверстий. Похоже, всех их перестреляли — большинству пули влепили ровно промеж глаз, другие зарезаны — кому-то вспороли глотку, кому-то грудь. Местами валяются оторванные руки и головы…
Я роняю винтовку в траву, почти не замечая этого.
Иду дальше, не моргая, разинув рот, не веря собственным глазам, не в силах оценить масштабы…
Потомушто мне приходится перешагивать через трупы с раскинутыми руками, на которых поблескивают железные ленты — это