гожными мешками. Снова все смолкло, налетел ветер, поднял с земли бумажки, клочки сена, пыль.
— И все-таки они счастливы, они посвятили свою жизнь борьбе! — просовывая носок башмака сквозь чугунную решетку моста, проговорил Саша. — Я тоже мечтаю об ртом…
Он быстро обернулся к Нику и вопросительно взглянул на него.
Откуда-то, со стороны Ростовских переулков, женщина пригнала гусиное стадо, гуси шипели и гоготали, плескались в мутной прибрежной воде, хлопали серыми крыльями.
— Я мечтаю писать такие стихи, как Рылеев, — тихо сказал Ник.
3
Вечером они сидели в комнате Саши одни, не зажигая огня. Яркая звезда разгоралась в окне.
— Наша звезда? — тихо, почти шепотом, спросил Ник, прерывая долгое блаженное молчание, и Саша только улыбнулся в ответ.
— Какое счастье, что Зонненберга выудили тогда из воды, — сказал он, помолчав. — Ведь это он нас свел.
— Подумать только, что этого могло бы не случиться!
— Рылеев назвал свой журнал «Полярная звезда», — сказал Саша, словно бы без всякой связи с предыдущим. — Мне Иван Евдокимович приносил его. На обложке звезда нарисована, яркая, вот такая. — Саша указал в окно. Звезда поднялась выше, стала холодной и круглой.
«Злодей! — закричали враги, закипев. —
Умрешь под мечами!» — «Не страшен ваш гнев!
Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело,
И радостно гибнет за правое дело!» —
помолчав, негромко прочел Саша, и снова горячее молчание установилось в маленькой комнате.
— Какая тишина! Звучит, как музыка… — Саша посмотрел на Ника и подумал о том, как мало знает он своего друга; Ник застенчив и скрытен. Скрытность эта нравилась Саше, он видел в ней проявление внутренней силы и сдержанности.
— Вы любите музыку? — спросил Ник.
— Не знаю. Мне редко приходится слушать музыку.
— Я мечтал стать музыкантом, но батюшка почему-то запретил уроки музыки… — Покорная грусть слышалась в голосе Ника.
Саша невольно подумал, что Нику тоже живется нелегко. Ему захотелось пожаловаться другу на тяжелый нрав Ивана Алексеевича, но он сдержался: нельзя вызывать, жалость, даже у Ника.
— А я мечтаю об университете, — сказал Саша. — Папенька записал меня на службу в Кремлевскую экспедицию. Но я сказал, что буду студентом. А если служба помешает учению, выйду в отставку!
Ник, испытал чувство зависти: он не смог бы говорить с отцом столь решительно.
Внизу раздался картавый голос Зонненберга.
— Безобразнейший из смертных, воображающий, что неотразимее нет никого в мире, зовет вас!
— Да, пора, — согласился Ник.
— До завтра?
— До завтра…
Они пожали друг другу руки и вместе поглядели на звезду.
— Наша?
— Наша.
4
Платон Богданович Огарев не любил жить в городе. В апреле выезжал он в подмосковное имение свое Кунцево и увозил Ника.
Но как страусы думают, что, спрятав голову под крыло, они защитят себя от любой опасности, так мальчики старались не говорить о том, что им предстоит расстаться, все надеялись: что-нибудь помешает их разлуке. Они не могли поверить, что не увидят друг друга несколько месяцев.
Но время неумолимо шло своим чередом, и день отъезда наступил.
Утром Карл Иванович привел Ника к Саше прощаться. Одетый по-дорожному, в курточке с большими карманами и блестящими пуговицами, Ник стоял перед Сашей и мял в руках свою светлую широкополую шляпу. Мальчики были так взволнованы, что боялись заговорить, готовые расплакаться.
— Садитесь, — тихо сказал Саша, и Ник послушно опустился на плетеный стул. Глядя, как он тихо сидит, сложив на коленях руки, Саша невольно спросил: — Помните тот день, когда мы впервые читали Шиллера?
— «Одиноко брожу по печальным окрестностям, зову моего Рафаила, и больно, что он не откликается мне!» — вместо ответа быстро прочел наизусть Ник.
Саша вскочил с дивана, схватил лежащий на столе томик Карамзина и, быстро перелистав его, стал читать прерывающимся от волнения голосом:
— «Нет Агатона, нет моего друга!» — и вдруг добавил спокойно и даже требовательно: — А почему бы вам не завести своего Агатона?
Он хотел, чтобы в ответ на эти слова Ник назвал его другом, Агатоном, — ведь именно такую идеальную дружбу воспел Карамзин в своих стихах! Неужели они еще не имеют права произнести заветное слово «друг»? Но Ник, видимо, не понял Сашу и в ответ на его требовательные слова смущенно ответил:
— У меня и вправду нету сочинений Карамзина, надо бы купить…
И вдруг яркая краска медленной волной залила его лицо. Он смутился, поняв, что сказал глупость, но, стыдясь своей непонятливости, окончательно запутался и замолчал на полуслове. Молчание нарушил Карл Иванович.
— Пора ехать!
— Прощайте, — тихо сказал Ник и поднялся.
Саша тоже встал.
— Будем писать друг другу? — спросил он, и непривычная робость прозвучала в его голосе. Ник взглянул на него обрадованно и благодарно.
— Каждый день?
— Каждый день.
5
Рано утром пришел дворовый Огарева и потихоньку передал Саше письмо. Саше не было надобности спрашивать, от кого оно. Он бросился в свою комнату, запер дверь на ключ. Старательный, почти еще детский почерк, круглые буквы с аккуратными росчерками.
Саша держал в руках бледно-голубой листок, чувствуя, как дрожат от волнения его пальцы. Слезы застилали глаза. Он взглянул на подпись:
«Друг ли ваш, еще не знаю…»
Не знает! Но слово сказано. Наконец-то сказано желанное слово — друг! Саша бросился на диван и от избытка чувств перекувырнулся. Потом вскочил, схватил перо и стал медленно сочинять ответ. И снова, как в тот день, когда он впервые задумал написать книгу, слова не слушались, казались обыкновенными и тусклыми.
Он перечеркивал написанное, рвал бумагу, сердился.
Но вот наконец письмо написано, заклеено в длинный и узкий конверт. Теперь надо было подумать, как отправить его. Саша спустился в людскую и нашел Василия.
— Василий, голубчик, помнишь, как ты выручил меня, когда я вазу разбил? — взволнованно заговорил он.
Василий усмехнулся.
— А ты, барин, помнишь добро! — Хитро подмигнув, спросил: — Или еще чего помочь нужно?
Саша смутился, Василий засмеялся.
— Ну, говори, чего?
— Письмо. Доставить надо. В Кунцево, Огареву.
— Платону Богдановичу?
— Да нет! — вспыхнув, досадливо ответил Саша.
— Понятно, барчонку, значит!
Саша молча кивнул головой.
— От Старой Конюшенной до Кунцева этак часа два ходу станет… — почесывая в затылке, проговорил Василий. — Да два обратно…
Саша смотрел на него с надеждой.
— Ну ладно, — решительно сказал он. — На рассвете отправлюсь. Только, смотри, чтобы батюшка, не дай бог, не проведал, а то будет мне на орехи!
Саша сунул Василию заветный конверт. Василий повертел его, разглядывая странно надписанный адрес.
— А чего тут вместо букв знаки какие-то? — спросил он с любопытством.
— Это алгебраические формулы, чтобы никто не догадался, если письмо попадет в чужие руки, — серьезно ответил Саша.
— Из моих в чужие не попадет, — добродушно сказал Василий, с невольным уважением поглядывая на затейливого барчонка…
Утром Саша еще лежал в постели, когда дверь приоткрылась и большая рука Василия бросила на пол долгожданный голубой конверт. Саша быстро поднял его и, не распечатывая, прижался к нему щекой.
— Да, Ник, это тебя ждал я всю свою жизнь! — тихо прошептал он. — Друг мой, истинный друг!
Глава двадцать втораяВОРОБЬЕВЫ ГОРЫ
1
Невозможно поверить! Сорвался с петли, белый колпак упал с головы, и всем открылось окровавленное, искаженное страданием лицо.
— В России даже повесить не умеют…
Это были его последние, слова.
Царь обещал, что крови не будет, и заменил четвертование повешеньем. Милость монарха. Но не может быть убийства без крови. Кровь Рылеева окрасила эшафот.
Саша помотал головой. Страшно. Он шел среди пестрой и шумной толпы, заполнившей Кремль. Прямо перед ним из-за зубчатой стены розовели, желтели, голубели витые купола Василия Блаженного. Ярко светило солнце в высоком июльском небе, вторя его яркому свету, весело взблескивали золотые маковки церквей и посылали в небо ответные, куцые, негреющие лучи.
Звенели, радовались колокола: дан-дон, бом-бим-бан… Идет торжественный молебен.
Николай Первый празднует победу над мятежниками. Страшно.
Саше казалось, что он присутствовал при казни — так живо рисовалась ему белесая петербургская ночь, барабанный бой, острый шпиль Петропавловской крепости. Протяжный голос Рылеева — разве он не слышал его? — «Простите, простите, братья!»
Дан-дон, дан-дон!
На валу играет музыка, все громче, громче…
Разносчики снуют в толпе, юркие и крикливые.
Но Саша не слышит и не видит их.
— Умышляли на лишение свободы…
— Квасу, холодного квасу! — Звонкий, зазывной удар кружки о ведро.
Саша протискивался все вперед и вперед. Куда он идет?
— Умышляли на цареубийство….
— Пряники печатные, мятные, ароматные!
— …И еще, говорят, на изгнание и истребление царской фамилии умышляли…
— Мак, сладкий мак, вязкий мак! Купи, барин, купи маковку!
Саша отмахнулся от назойливого лоточника. Его словно разбудили, и он огляделся.
Люди, толкая друг друга, спешили куда-то. Им не было до Саши никакого дела. Маленький старичок в дворянском мундире, беззубый и плешивый, весь оплывший желтым жиром, говорил, потирая маленькие руки:
— Сочинял и распространял возмутительные стихи…
Саша остановился и прислушался: о Рылееве.
— Во время мятежа сам приходил на площадь… — Старичок перекрестился — Прости, господи!
«Как они ненавидят его! И боятся, боятся…»
Саша протиснулся мимо старичка, стараясь не коснуться его плечом, — такое чувство гадливости вызывал он в нем. Вперед, вперед…