После этих слов растянулась тишина. Все молчали. Опять послышался шёпот ветра за окном. Тамга приоткрыла глаза – посмотреть на тишину. Витя провёл рукой по лбу. Сглотнул. А потом рухнул рваным ослиным смехом. Хохотал всем телом – так, что слёзы потекли, а с табурета миска свалилась. Дима и не знал, что Витя может так смеяться. Тамга, удовлетворённо причмокнув, вернулась ко сну.
– Ну? Ну? Чего ржёшь-то? – скосился Артёмыч. – Умник тут.
– Так вот в обрыв и падает? – высоким голосом сквозь смех продавил Витя.
– Может, не всегда так. Но пару раз было.
– Ну да…
– Зуб даю, было!
– Хоть два зуба! Да и куда мне твою гниль? Своих хватает.
Тут даже Николай Николаевич, перебиравший патроны, весело хмыкнул.
– Будешь так смеяться, и тех не досчитаешься. Долго, что ли, по щербинам твоим влепить?
– Ну, попробуй, – огрызнулся Витя, но смех, однако ж, поубавил. Теперь только похихикивал да утирал глаза рукавом.
– Понятно, что не все такие глупые, – серьёзно продолжал Артёмыч, вставший к печке зачерпнуть себе остатки чая. – Мало ли умного зверья. Хоть волка бери.
– Это да, – кивнул Витя.
– Вон, охотника зараз дурит. Если видит, что собака вперёд убежала, то показывает ей себя и задом по земле волочится. Поскуливает весь, уши, хвост поджимает. Собака видит, что волк раненый. Думает, что легко добьёт его. Охотник, если видит, не переживает. Собака сильная, здоровая. С утра кормлена, ухожена. А тут волк хромает. Ну и уськает пса – давай гони. Волк даёт дёру, а за кусты зайдёт, хромота вдруг пропадает. Холку дыбит, зубы скалит. Был подранком, а тут весь из себя матёрый. А из кустов ещё два волка, покрупнее. Была собака, и нет собаки. Вот и вся охота.
– Это да, – кивал Витя.
– Умные, паскуды. У них одно на уме – человека обмануть.
Витя с Артёмычем и дальше развлекали друг друга байками, спорили, смеялись, а Дима, закрыв глаза, опять отвлёкся к мыслям. И эти мысли были странные, прежде ему незнакомые.
«Умные они. Волки, лисы. Ворон, значит, тоже умный? Что он чувствует? Каким видит мир? Неужели он тоже думает и даже что-то понимает? Может ли человек быть жестоким, если он точно знает, что поступает именно жестоко? Или не знает? Мама говорила, что по-настоящему страдают лишь те, кто осознаёт свою боль. Но что это значит? Как определить, что чувствует и осознаёт живое существо? Муха или крыса не могут понять свою боль, значит, убивать их – это не жестоко. Или нет? А соболь? Ворон?»
Юноша растерянно вздохнул.
«Нельзя отнимать жизнь у разумных существ, ведь это такая удача – родиться. Чувствовать, мыслить. Нельзя из прихоти лишать этой удачи, убитый уже никогда не будет вновь живым…»
Диме казалось, что именно так говорила его мама, но, быть может, это были его собственные мысли. Этого он не мог сказать наверняка. Да и много ли мама понимает – со всеми своими мышами и В-клетками? Разве можно любить животных и при этом колоть им всякие человеческие вакцины в глаза, убивать, жарить, есть? «Почему бы и нет? Ешь одних, любишь других.»
Хотелось поговорить с кем-нибудь. Срочно. Сейчас. Но поговорить было не с кем. Вряд ли кто-то из охотников захотел бы всё это обсудить. У них бы нашлись ответы, но явно не те.
Дима опять вздохнул. Ему было одиноко. Но терзания улеглись. Он чувствовал, что теперь сможет уснуть. «А завтра посмотрим, что к чему».
Вскоре Николай Николаевич угомонил охотников. Погасив светильник, сказал, что завтра Витя опять будет караулить ворона.
– А смысл? – спросил Артёмыч.
Дядя не ответил.
– Думаешь, прилетит? – спросил Витя.
– Прилетит, – отозвался Николай Николаевич. – Только в этот раз ты сиди без звуков. По дому не ходи.
Печь не топи – это главное. – Помолчав, добавил: – В общем, затаись как следует, и он прилетит.
Артёмыч хмыкнул, но промолчал.
– Будь умнее, – продолжил дядя. – Не маячь в окне. Он, кажись, за домом наблюдает. Если видит, что внутри кто-то есть, не летит.
Неожиданно для самого себя Дима тихо спросил:
– Может, оставить его?
– Кого? – не понял дядя.
– Ворона. Оставить в покое. Пусть себе летает.
– Это почему?
– Ну… Может, он не… Ведь, можно сказать, он тут хозяин. Пусть клюёт, зачем убивать?
– Ну да, – Николай Николаевич усмехнулся.
– Он ведь.
– Мы тут с ним оба хозяева. На равных. Кто умнее, тот и лучше.
– Зачем.
– Спи давай. Когда придумаешь чего поумнее, скажешь.
Глава восьмая
Ночью небо очистилось от облаков, покрылось щедрой россыпью звёзд. Температура резко упала, и солнце взошло багровое.
Охотники готовились к выходу. Николай Николаевич варил гречку. Артёмыч лениво перебирал капканы. Витя выбривал щёки: шаркал по коже бритвой, затем баландал её в миске, вглядывался в крохотное, засаленное по краям зеркальце.
Охотники ещё раз обсудили, в какой тишине должен сидеть Витя, как караулить и стрелять в ворона. Говорили улыбаясь. В утренней бодрости всех забавляло противостояние с птицей. Николаю Николаевичу не терпелось взглянуть на её бездыханную тушку. Даже Дима оживился. Тоску смыло ночным отдыхом, как пищевой содой смывает ржавчину, не успевшую глубоко изъесть металлические скобы капканов. Готовился к новому дню, надеясь, что он окончится приятными мыслями. Расстраивало лишь то, что дядя отправил его с Артёмычем ходить по ловушкам.
После завтрака Витя вышел курить. Затем с тлеющей сигаретой спешно возвратился, схватил заряженное на ворона ружьё и опять выбежал наружу.
– Куда?! – крикнул Артёмыч.
Не услышав ответ, выругался и последовал за охотником.
Мгновением позже раздался выстрел. Тамга вскочила с пола.
Вернулся Артёмыч.
– Кого это? – спросил у него Николай Николаевич.
– В лисицу. Промазал.
– Дурак, – промолвил дядя. – Охота ему зазря палить…
Витя объяснять своего выстрела не стал, да его об этом никто не просил.
«Вчера рассказывал, какие лисицы умные, а тут побежал стрелять, – подумал Дима. – Зачем?»
Нахмурившись, он торопливо отмахнулся от этого вопроса. С ним под самое нёбо поднялся привкус вчерашнего настроения. Захотелось сплюнуть.
Перед выходом подтопили печь, выставили стекло. Сдвинули койку к окну, чтобы Витя мог караулить лёжа.
– Смотри не усни, – усмехнулся Артёмыч.
– Уснёшь тут без стекла.
День выдался бесснежным и холодным.
Юноша улыбался, чувствуя, как мороз стягивает губы, нос, расходится по щекам. Пар собственного дыхания омывал лицо, и это было приятно. Глаза стекленели, когда их выглаживали ледяные порывы ветра. Грудь наполнялась хрустальным дыханием, и хотелось вдохнуть как можно глубже – до головокружения, до слабости в руках.
В тёплой одежде было хорошо. Собственное тело стало уютным домом, из которого юноша выглянул подышать таёжной прохладой. Никогда прежде Дима не чувствовал такую вольность, отъединённость от мира. Одиночество здесь, в зимнем лесу, не пугало, казалось чем-то естественным.
В чаще, как и прежде, было безлюдно: ни птиц, ни зверей не встречалось. Лишь однажды Дима услышал отдалённое оханье – громкое, тяжёлое, будто охала старушка-гигант, уставшая ходить по сопкам плоскогорья. Размеренное «ох, ох» сменялось быстрым «ойх-ойх-ойх» и, наконец, смешалось в едва различимое бормотание. Артёмыч сказал, что это бродит лось.
– Возможно, не один.
После этих слов шли молча, разрывая тишину скрипом снега под лыжами.
Дима оглядывался по сторонам и неожиданно вспомнил образ из когда-то прочитанной книги. Он уже не помнил ни названия, ни автора. Быть может, книгу читала ему мама. Да и сам образ тогда показался глупым, а теперь всплыл из тумана забвения. Тот автор писал, что стволы деревьев со всеми их ветками – это лишь хвосты, торчащие над землёй. А сами деревья – это могучие корневища, скрытые от наших глаз. Деревья живут в глубине; лишь иногда, падая выворотнями, обнажают своё многорукое тело.
Дима остановился, поражённый тем, как этот образ изменил тайгу. Словно поутру, расшторив окно, вместо привычной стены соседнего дома увидел сочные долины разнотравья и поймы серебристых рек. В лесу сразу стало людно.
Дима скользил вслед за Артёмычем и теперь каждое дерево видел отдельным зверем. Этот – с пышным хвостом еловых веток. Этот – с полинявшим лиственничным хвостом. Этот – с куцым, сереньким хвостиком липы. Все осыпаны снегом, покачиваются на ветру. Все живые. Зимуют под землёй в вековом покое и заодно ютят зверьков поменьше: полёвок, белок, соболей. И сама земля ожила тысячью ямок звериных нор, отнорков[13], каналов. Лес спал, а с ним спали его птицы, насекомые, растения. От этой мысли Диме стало спокойно. Впервые тайга показалась ему такой же уютной, как и зимовье. Она тоже была домом. И не таким уж большим, если посмотреть на холодные просторы космоса вокруг.
«Уютный, тёплый дом – планета, – подумал юноша. – Со своими грязными углами, протёкшей крышей, щелями в полу. Но всё-таки дом. Единственный. И другого не будет».
– Смотри! – Артёмыч подозвал Диму.
Охотник нашёл беличью тропу.
– Сейчас холодно, белка в гайне засела. Там её нетрудно добыть. Та ещё дурында, – усмехнулся охотник. – На такую и собака не нужна.
– А зачем нам белка?
– Чтоб в колесе бегала!
Артёмыч сам посмеялся своей шутке, а дальше говорил серьёзно:
– Мех у неё тоже хороший. Что, шапок беличьих не видел?
Дима вздрогнул, вспомнив кровоточащую шапку на Кристине.
– Ну вот. Мех подешевле, не соболиный, но ничего, копейка рубль бережёт. Идём. Зря ты, что ли, ружьё таскаешь?
Артёмыч вполголоса рассказывал о следах, будто белка была поблизости и могла испугаться его слов. Охотник хорошо знал тайгу. Легко читал её жизнь по малейшим отметинам.
– Клёст тут пошерудил вволю. Много шишек посбивал. Они теперь, кислые, лежат под снегом, так что белки понизу кормятся. Нам это на руку. Видишь? Наслед путаный, и лапки стоят не вкривь, а в одну сторону. Значит, это тропа не к гнезду, а к жировке. Видишь?