Николай Николаевич спрыгнул с койки. Запутавшись в спальнике, чуть не упал. Быстрым шагом метнулся к двери. Распахнул её ударом плеча.
Выбежал наружу.
Опять чуть не упал – ноги после долгого простоя были резиновыми, неудобными.
Кто-то спугнул ворона перед самым выстрелом. Крикнул. И сделал это нарочно.
Николай Николаевич подбежал к лиственнице. Никого. На снегу – капли крови, несколько перьев. Значит, ранен. Но не убит. «Гадёныш».
Охотник дышал прерывисто. Из открытого рта вырывался густой пар дыхания.
Вскинул ружьё. Ворон! Летит к лесу. Прицелился. Нет. Бесполезно. Уже далеко. Ушёл.
«Чёрт! Чёрт! Чёрт!»
«Кто?!»
Николай Николаевич уже знал кто и всё же торопливо оглядывался вокруг, высматривал опушку. Искал силуэт.
«Ну, попадись ты мне».
«Выродок».
Перья и кровь. И больше ничего. Он был тут! Проклятый ворон сидел на верёвке и был мёртв. Потому что Николай Николаевич не промахивается. Не с такого расстояния. И всё же он ушёл. Даже успел поклевать мясо. Опять оставил всех в дураках.
«Да где же ты?! Щенок, мелюзга…»
Вздрогнул. Задохнулся злобой. Увидел.
«Поганец.»
На краю прогалины стоял Дима. Его было не так просто разглядеть. В белой накидке. Затаился у заснеженной ели. Неподвижен. Но это точно был Дима. «Кто же ещё?..»
Николай Николаевич, сплёвывая ругательства, побежал к племяннику. Опадая в глубокий снег, спотыкаясь, приседая на колени, но тут же поднимаясь и не отрывая взгляд от юноши. Охотник боялся, что Дима спрячется, что придётся идти за ним по лесу, но Дима стоял на месте.
Не сделал ни одного шага. Ждал.
Весь дрожал. От холода. И от страха. Но от холода – больше. Он уже давно здесь караулил. Обманул Витю. Сказал, что пойдёт проверять капканы Артёмыча, что он хорошо запомнил путик и найдёт их без проблем. Витя не отпускал Диму. Боялся, что тот заблудится. Быть может, подозревал неладное. Конечно, подозревал, поэтому и не хотел отпускать. Но Дима ушёл. Сказал, что должен проявить себя. Что хочет добыть своего первого соболя. Ведь они с Артёмычем вместе ставили капканы, а значит, добыча – общая.
Дядя приближался. С каждым шагом он становился выше. Его тело раздувалось. Но больше всего разрастались руки – тяжёлые, залитые бетоном, вместо вен пронизанные стальной стержневой арматурой. Рукава, перчатки растрескались, из-под них показалась грубая рыжая шерсть обозлённого зверя. И только голова охотника оставалась несоразмерно маленькой, с лицом, скорченным в спазмах ненависти, обезображенным гневом.
Витя говорил что-то ещё. Дима молча кивал. Нужно было торопиться. Ворон мог прилететь в любую минуту. Дима не знал, что делать, как помешать дяде, но думал об одном – скорее вернуться на прогалину.
Теперь было слышно, как сдавленно ругается Николай Николаевич. Он лязгал, грохотал колоннами ног. От каждого его шага сотрясалась земля, с веток опадал снег. Вокруг дяди кружился рой чёрных точек – они жужжали, стрекотали, шипели тоненькими ядовитыми голосами. На шее Николая Николаевича вскрылись тёмно-жёлтые гнойники. Они раздувались чёрными пузырями. Пузыри лопались, и на снег капала густая раскалённая сукровица.
Дима только крикнул Вите, что всё будет хорошо, и заскользил назад, к зимовью.
Вернулся по лыжне. Дядя мог уже подстрелить ворона. «Нет, я бы услышал. Я бы точно услышал эхо выстрела». Оставалось ждать – долго, беспокойно. «Да и что я могу?»
Николай Николаевич был уже так близко, что Дима видел пар его дыхания. Между ними оставалось шагов десять. Юноша невольно отпрянул, будто дядя навис над самым лицом – до того острым, тёмным был его взгляд.
Чёрные точки собрались в единое пульсирующее полотно, волной поднимавшееся над Николаем Николаевичем, готовое в любой момент обрушиться на юношу, сжечь его, стоявшие поблизости ели, а следом и всю опушку, весь лес с его соболями, белками, изюбрами.
Дима очень долго ждал ворона. Долгие дни и недели. Перетаптывался на месте, боялся, что за ним придёт Витя. Боялся, что дядя каким-то образом узнает о его присутствии. Ноги немели от холода и неподвижности, но он не уходил. Понимал, что всё может решиться в одно мгновение, и это мгновение нельзя упустить.
Ворон прилетел незаметно. Будто и не прилетал, а просто появился. Только что на верёвке никого не было, а теперь – чёрное пятно. Дима взвился. Замахал руками, зашуршал ветками. Краткую секунду он ещё надеялся спугнуть птицу, не выдавая себя. Физически, всем телом почувствовал, как ускользает последняя надежда, и тогда, забыв страх, закричал. Раздался выстрел. Ворон вскинулся, неловко перекувыркнулся на угловатых крыльях и тяжёлой дугой полетел к лесу.
Дима спас его.
Успел.
– Что?! – Николай Николаевич остановился в пяти шагах от юноши. – Что?!
Дядя кричал тихо, но натужно. Его лицо загрубело, стало бордовым, покрылось пластинами красного сланца. Полотно из чёрных точек колыхалось над ним, вибрировало, наполняло всё едким шипением, от которого по коже шли мурашки, отравляло воздух гнилостным запахом разложения. Стало по-сумеречному темно.
Дима молчал. Не знал, что сказать.
Николай Николаевич дёрнулся. С ним дёрнулась, разошлась волнами завесь чёрных точек.
Своими гигантскими, тяжёлыми руками вскинул ружьё.
Юноша подумал, что где-то за его спиной сел ворон и дядя хочет его подстрелить, но тут же понял, что дядя целится в него, в Диму.
В этот момент всё изменилось. Легко, безболезненно, словно всегда было таким. Чёрные точки исчезли. Все до одной. Пропал их тошнотворный запах. Стихло шипение. Прекратилась ядовитая пульсация воздуха.
Дима увидел перед собой слабого одинокого человека. Маленького и злого. Куда меньше, чем он сам. И даже меньше, чем ворон. Всё это было глупо, нелепо.
Маленький Николай Николаевич стоял с ружьём. Из его приоткрытого рта стекала слюна, оставшаяся на губах после крика. Страх и сомнения исчезли. Дима понял, что был прав во всём, что сделал. Он дрожал, но теперь только от холода. Он был спокоен. Он знал, что победил в этой необъявленной схватке. А дядя знал, что проиграл, и от этого злился ещё больше.
– Ты не выстрелишь, – ровным голосом произнёс Дима. Затем добавил: – Тогда зачем всё это?
– Да ну?!
Дядя крепче сдавил ружьё.
Простонав, отбросил его на снег и сделал шаг вперёд.
– Ты можешь меня ударить, – Дима смотрел ему в глаза. – Опять.
Николай Николаевич остановился.
– Потом ударить ещё раз. И ещё.
Николай Николаевич поднял кулаки. Свои крохотные, неуклюжие кулаки.
– Но это всё, что ты можешь.
Николай Николаевич сплюнул.
Они так и стояли друг напротив друга. Бесконечно долго. Целую вечность. Застыли, словно вылепленные из снега, и молчали.
– Паскуда ты, – наконец процедил дядя.
Отвернулся. Поднял ружьё. Стряхнул с него снег и зашагал назад, к дому.
Дима, помедлив, заскользил вслед за ним.
Николай Николаевич вставил стекло. Снял обыгавшиеся куски мяса. Скрутил верёвку. Трупик другого ворона отбросил в сторону. При этом старательно обступал пятна крови и упавшие на снег перья.
Дима тем временем растопил печку. Больше всего ему сейчас хотелось напиться горячего чаю с бергамотом.
Окунать в кружку кубик рафинада, потом губами вышвыркивать из него влагу. Повторять так до тех пор, пока кубик не начнёт рассыпаться.
Делали всё молча, друг на друга не смотрели.
Покончив с мясом, Николай Николаевич ушёл в лес. Не захотел оставаться наедине с племянником. Захватил с собой трупик ворона.
Обхватив ладонями горячую кружку с чаем, Дима сел на Витину койку. Улыбнулся. Теперь в доме было так же уютно, как и в лесу. Юноша больше не испытывал отвращения к охотничьему быту. На соболиные шкурки он когда-то смотрел с радостью, затем – с гневом, а теперь – спокойно. Этот покой был особенным. В нём не было и оттенка равнодушия. Он был тёплым, просторным, взывающим к жизни. Диме ещё только предстояло разобраться в своих чувствах, а сейчас он ими наслаждался.
Допив чай, вышел наружу. Погода стояла ясная, чистая. Таёжная прогалина была дном большого солнечного аквариума, заполненного прозрачным золотом. Зажмурившись, Дима смотрел, как в воздухе плывёт алмазная пыль – крохотные снежинки, блестящие на солнце и до того лёгкие, что взлетали от малейшего дуновения ветра. И казалось, что время обернулось вспять и снег поднимается с поляны назад, в сугробы облаков. И поднимаются срубленные деревья, и оживают убитые звери. И всё устремляется к единому светлому началу, к тому мгновению подлинного чуда, когда в холодной пустыне мироздания впервые распустился цветок жизни.
Дима почувствовал, как студёные слёзы опускаются по его горячим щекам.
– Это всё солнце, – прошептал он и улыбнулся.
Глава четырнадцатая
Последние пять дней охоты прошли спокойно.
Каждый занимался своим делом. Как-то само, без обсуждений, решилось, что Дима больше не ходит на промысел. Наутро после того, как в засаде сидел Николай Николаевич, он просто остался в доме, и никто его об этом не спрашивал. Занялся хозяйством: подметал пол, мыл посуду, рубил дрова, топил печь, а к вечеру готовил ужин. Днём уходил в лес. Бродил по округе, искал звериные следы, прислушивался к редким крикам птиц. Ему было хорошо, он не чувствовал себя одиноким.
С дядей он с тех пор не перекинулся и словом. Николай Николаевич тогда вернулся раньше остальных. Принёс подстреленную белку. Артёмыч и Витя, увидев следы крови и перья ворона, решили, что их задумка удалась, что птицу удалось-таки обмануть и убить. Артёмыч только жалел, что дядя избавился от трупа:
– Нужно было пустить его на приманку. Пусть бы поработал для нас после поганой смерти.
Охотники, смеясь, хвалили Николая Николаевича. Говорили, что теперь у них будет байка на много лет:
– Пять дней засады, чучело, вся эта беготня, чтоб запутать ворона, – перечислял Артёмыч. – И ведь, получается, правда, что он нас считал! Тот ещё прохи