Поразмыслив, решил, что всё случилось чересчур стремительно. Он просто не успел прочувствовать момент. Ощущения явно будут другими, когда он сам добудет зверька. К тому же он отчётливо понял, что ему предстоит многому научиться у дяди. Должно быть, всё это вместе огорошило Диму. Размыслив так, он ободрился, пошёл вслед за удалявшимся дядей.
Повторились поиски следов.
Юноша неотрывно смотрел на тушку подстреленного соболя. Она болталась на рюкзаке Николая Николаевича, словно уже превратившись в меховой хвостик на соболиной шапке. Оскаленная мордочка. Игрушечные глазки. Игрушечный нос. Не верится, что этот зверёк был живым.
Сделали небольшой привал. Сложили костёр, подкинули к нему две замёрзшие банки тушёнки.
Дима коптил на огне кусок хлеба и слушал дядю.
– Если стреляешь дробью, стреляй аккуратно. Можешь весь мех продырявить. Лучше встать так, чтобы ветка или ствол прикрыли тушку. Понимаешь?
Дима кивнул.
– Встань так, чтобы видеть только голову. Тогда и стреляй. Голову пробьёшь, а мех не тронешь – остальная дробь угодит в дерево. И не торопись. Смотри, чтоб он там на ветках не застрял, потом не доберёшься.
– А когда ты убил своего первого соболя? – невпопад спросил Дима.
– Не убил, а добыл, – только и ответил Николай Николаевич.
До вечера Тамга ещё несколько раз брала след, даже облаяла лиственницу, но соболь охотникам больше не попадался.
К зимовью возвращались молча. Дима шёл понуро. Своё настроение объяснил себе усталостью от долгих переходов и тем, что сегодняшняя охота принесла им лишь одного зверька. Правда, дядя сказал, что случаются и вовсе пустые выходы, а больше трёхчетырёх соболей никто не отстреливает даже в удачные дни.
– Мясо-то поклевали. – Вечером Артёмыч встретил их на пороге дома. Они с Витей вернулись чуть раньше.
– Кто? – удивился Николай Николаевич.
– Ясно кто. Ворон. Говорил же!
– Может, и не тот ворон. – В дверях появился Витя.
– Тот, тот!
– Какая разница, тот или не тот?
– Такая разница, что надо было его сразу стрелять! – настаивал Артёмыч. – А теперь поди поймай. Знает, когда приходить, вечером не сунется…
– Ладно, чего встали, – отмахнулся Николай Николаевич. – Дайте пройти.
Зайдя в дом, Дима сбросил рюкзак и сразу повалился на раскладушку. Он уже давно так не уставал.
Долго полежать ему не дали. Нужно было хозяйничать по дому. Юношу опять послали за чистым снегом. Он не противился. Это было лучше, чем колоть дрова.
Пока Артёмыч готовил ужин, Николай Николаевич успел стянуть с соболя шкурку. Показал её племяннику. Дима, оправившийся от недавней хандры, с улыбкой погладил мех. Дядя назвал его добротным – выходным, то есть с густой тёмной шёрсткой. Такие ценятся больше всего. Дима приложил его к щеке, наслаждаясь мягким теплом.
– Ладно тебе, – рассмеялся Николай Николаевич. – Ещё, глядишь, нацепишь вместо шапки.
Его смеху вторили Артёмыч и Витя. У них добычи пока что не было, но капканов они поставили много и надеялись, что те вскоре заговорят тихим клацаньем. В ближайшие дни нужно было поставить ещё не меньше пятидесяти.
Забрав у Димы шкурку, Николай Николаевич вывернул её мездрой[9] наружу, натянул на деревянную распорку и вывесил сушиться на верёвке в углу. Там же висела бледная тушка соболя, её наметили на приманку. Сейчас зверёк, раздетый от меха, был худым, невзрачным, чем-то похожим на кошку-сфинкса. И не скажешь, что соболь.
Растопленная печь согрела дом. Снаружи изредка высвистывал ветер, но больше томилась тишина. Зима сковала жизнь, город вспоминался далёким и ненастоящим.
– Мой отец ловил соболя слопцом, – рассказывал после ужина Николай Николаевич.
– Чем? – переспросил Дима.
Он лежал на раскладушке, наслаждался тем, что может вытянуть и расслабить гудевшие от усталости ноги. «Неужели придётся так каждый день бегать – ради единственной шкурки?»
– Слопцом.
– Что это?
– Ты слушай, слушай. Дело тут такое. Соболь всегда идёт по колоде, то есть по поваленному дереву. Ему так удобнее.
Николай Николаевич обтёр ладонью масляные губы, стал тереть маслянистость между пальцев, скатывая её в грязные катышки.
– Значит, если на его пути лежит колода, то по земле он не пойдёт, только по колоде. Этим раньше пользовались. Никакой привады не надо.
Тамга лежала у порога.
Витя достал из тумбочки старую книгу без корешка и переплёта; теперь лениво перелистывал её изжелтевшие страницы.
Артёмыч, швыркая, допивал чай. По стенам суетились отсветы зажжённого светильника.
– Отец выискивал ту колоду, по которой соболь бегает чаще, – продолжал Николай Николаевич.
Дима его почти не слушал. На сегодня охотничьих премудростей и без того было предостаточно. В глазах собирался жар, приходилось щуриться, чтобы они не закрылись.
Услышав, как хихикают охотники, отвлёкся к их разговору. Сквозь дядины слова пытался разобрать, о чём они говорят.
– Ну да, ну да, – шептал Артёмыч.
– У тебя что, по-другому? – отчего-то весело спросил Витя.
– Натягивал на неё слопец, – продолжал дядя.
– Да всё то же, – продолжал Артёмыч. – Особенно где-нибудь в общем месте. В автобусе.
– Или в магазине.
– Ну да. Хочешь расслабиться, пустить мягкого шептуна, а в итоге грохочешь зарядом, как из двустволки, аж стены дрожат.
Артёмыч зашёлся лающим прерывистым смехом, напоминающим голос песца. Дима, догадавшись, о чём он говорит, вяло, беззвучно хмыкнул. У Артёмыча все шутки были об одном.
– Соболь, значит, бежал по колоде, задевал привод, – Николай Николаевич не замечал общей весёлости, – и на него с размаху падало брёвнышко. – Охотник хлопнул ладонью по столу: – Блямц!
Дима вздрогнул и понял, что даже с открытыми глазами успел задремать.
– Вот тебе и слопец. Слопнул соболька, и всё тут. Раздавил, а мех не попортил.
– Ты бы лучше рассказал, как ворона поймать, – отозвался Артёмыч.
– Расскажу, – тут же ответил Николай Николаевич, словно только и ждал этой просьбы. – Хоть завтра поставлю тебе силок. И всё, не будет ворона.
– А чего тебе ворон? – зевнул Витя.
– А то, что не отстанет. Будет тебе каждый день мясо клевать. Потом своей жене повезёшь его обглодки.
– Да ну…
– Вот тебе и ну. Птица ушлая. Знаем мы таких. От кедровок проблем будет, а тут ещё ворон. Ну что? – Артёмыч посмотрел на Николая Николаевича. – Поставишь петлю?
– Сказал же, поставлю. Завтра из своего ворона сделаешь закваску для соболя.
– Договорились! – рассмеялся Артёмыч.
Дима этот разговор уже не слышал. Усталость окончательно сморила его. Он так и заснул – поверх спальника, в одежде.
Глава четвёртая
Утром Николай Николаевич насторожил сразу три петли. На зацепках укрепил полешки, по одному на каждую петлю. Они должны были намертво пригвоздить ворона к лиственнице, кандалами повиснуть на его лапке. Из такой ловушки не уйти даже лисице.
– Будет тут метаться на привязи, потом околеет. А может, и нас дождётся, – шептал дядя.
Тамга с интересом поглядывала на него.
Николай Николаевич ещё проверял зацепки, когда другие охотники отправились в лес. Сегодня Дима шёл с Артёмычем – учиться капканной ловле.
Тонкие, исчерченные голубыми полосами облака стелились по высокому небу. Кроны лиственниц едва покачивались, осыпая вниз собранную на ветвях кухту[10]. Пошёл снег – крупными, лохматыми снежинками. Голоса охотников в широкой тишине проходили далеко сквозь чащу, беспокоя и остерегая всякого зверька.
Первый километр дался Диме с большим трудом. Ноги ныли и пульсировали. После вчерашнего выхода хотелось отлежаться ещё несколько деньков. Удручало то, что пожаловаться было некому. Уж точно не Артёмычу.
Дима давно придумал, какими словами расскажет Кристине о трудностях охоты, но не ожидал, что его слова будут настолько правдивыми.
«Ничего, ради такой истории можно потерпеть», – подбадривал он себя, и вскоре боль в ногах утихла. Их сковало тяжёлое, но приятное онемение. Взбодрившись, Дима почувствовал, что сегодня готов пройти не меньше, чем вчера.
Опять взял с собой ружьё. Николай Николаевич предупредил его, что стрелять не придётся, но Дима настоял. Сказал, что хочет привыкнуть к его тяжести на плече, а на деле мечтал самостоятельно подстрелить соболя – удивить и обрадовать дядю.
«Он, конечно, не похвалит. Не скажет ни слова. Но относиться после этого будет по-другому. Охотник начинается с первой добычи».
Дима опасался, что ходить с Артёмычем будет не так интересно, но ошибся. Капканная охота оказалась настоящим приключением со множеством загадок и уловок. Вскоре он так увлёкся, что совсем забыл об усталости.
Одолев заснеженный холм, спустившись в заледеневшее русло реки и перебравшись через мёрзлую гарь, они нашли первую сбежку – соболиную тропку, в которую со всей округи стекались разрозненные следы зверьков. Она вела к жировочным залежам, но сейчас это было не так важно. Сбежка сама по себе замечательное место для ловушек.
Артёмыч учил Диму разбирать следы, выискивать из них наиболее глубокий и уединённый – в этом месте соболь делал большой прыжок, а значит, падал на снег всем весом.
– Если поставить тут капкан, шансов больше. Чем крепче он наступит, тем лучше. Если дробит мелким шагом, может проскочить. А тут – хрясь, и добро пожаловать на шубу.
Дима улыбнулся.
– Для них, считай, это что? – Артёмыч достал из рюкзака метёлку, лопатку и пакет с маскировочным материалом. – Для соболя попасть на шубу – это как для тебя поступить в университет. Принести свою пользу! А то всю жизнь только жрут да гадят. Ну? Что это за жизнь? Будто и не жил. А так – красота! Ляжет на плечи какой-нибудь фифе, и все любуются! Будь у соболя побольше мозгов, сам бы в капкан лез. Ещё бы в очередь выстраивались!
Они бы, знаешь, нам тут вступительные экзамены сдавали. У кого мех густой, проходи в капкан. Добрый день. У кого плешивый – иди гуляй, недостоин, значит, радовать человеческий глаз. Ну он бы спился с горя, а там, глядишь, и повесился бы!