Дима с улыбкой представил, как вальяжный охотник принимает докучающих зверьков, придирчиво осматривает их бока, трогает хвост и, если его всё устраивает, соглашается убить – принять в число тех, кто избран доставлять человеку удовольствие.
«Ну пожалуйста, пожалуйста! – скулит соболёк с куцей, облезлой шубкой. – Возьмите меня!»
«Иди, давай, не мешай», – ворчит охотник и брезгливо отмахивается от докучливого посетителя.
«Не поступайте так со мной! Все мои братья пошли на шапки и воротники, а что же я?»
«Иди, давай!»
Так, в уговорах, прошло несколько минут, и охотник наконец сжалобился, разрешил соболю умереть – пообещал пустить на сумку или оборку для сувениров.
Зверёк в слезах благодарит щедрого человека и подставляет голову под выстрел. Headshot. Занавес падает.
– Ну ты загнул, – Артёмыч с сомнением посмотрел на Диму, когда тот пересказал ему придуманную сценку. – Только так скучно. Да и глупо. Азарта в этом деле никто не отменял. Ладно, идём. Ещё будет время фантазировать.
Выходить к сбежке нужно было из-за кустов или дерева, чтобы не тропить понапрасну. Шагать – широко, заранее сбросив рюкзак и тем облегчив вес каждого шага.
Артёмыч наклонился. Сбоку выкопал под выбранным следом небольшую ямку. В неё аккуратно заложил капкан. Оставив снаружи поводок, закрыл ямку снежком и прутиками. Свободный конец поводка привязал к сухой ветке. Ветку воткнул неподалёку – получилась соболья коновязь; угодивший в капкан зверёк окажется на привязи, будет бросаться по сторонам, извиваться, но отбежит лишь на длину поводка.
Свои следы Артёмыч замёл метёлкой, припорошил снегом и присыпал хвоей. Ловушка была готова.
Дима, таившийся за деревом, с восхищением примечал все охотничьи детали. Он чувствовал себя партизаном, готовившим диверсию на вражеской тропе.
Прошли вперёд по сбежке ещё метров сто и заложили новый капкан. Наст в этом месте был тонким, подкопаться под него было невозможно. Артёмыч бережно разгрёб выбранный след, насторожил в нём капкан, засыпал его, выровнял с общим уровнем тропы, после чего палочкой нарисовал новый след.
Дима пробовал сделать то же самое, но у него ничего не получилось – нарисованный им отпечаток явно выделялся в общей веренице. Артёмыч, посмеиваясь, сказал:
– Ничего, годик-другой, и будешь рисовать следы не хуже твоего Шишкина. Это тебе не академия художеств. Тут всё по-настоящему.
– Да уж.
Дима вновь убедился, что охота – дело трудное, кропотливое. По банкам и крысам стрелять проще. Сдавил кулаки, насупился. Твердил себе, что нельзя унывать, что будет учиться, несмотря на все трудности, и только удивлялся, что твердит это без задора. Где-то в самых уголках рта появился привкус вчерашнего разочарования. Не было времени в нём разбираться, нужно было идти дальше.
До обеденного привала поставили ещё шесть капканов. В нетропленных местах Артёмыч разбрасывал накроху[11] – прикормленный, соболь заинтересуется местностью, начнёт её обыскивать и наткнётся на приманку в капкане.
Несколько раз пришлось сделать навес над ловушкой, чтобы её не занесло снегом. На распутьях Артёмыч из ветвей и лапника ставил загородки – они должны были направлять зверька в нужную сторону. Возводил прикормочные шалаши, чтобы привлечь соболя к своему путику. На малой поляне устроил погром – подкопал мох, разбросал ветки, взбугрил мёрзлую землю. Посреди этого беспорядка поставил очередной капкан.
– Это тоже, считай, художество. Картина маслом.
– Что это? – не понял Дима.
– Пойма. Так выглядит место, на котором поймали соболя. Он же весь бесится, вырывается, ну и носится тут на поводке. Если хорошо такую пойму изобразить, будет толк. Соболь, он любопытный. Увидит пойму, ну и понюхать лезет. Это тебе как газету читать. «ЧП в таёжном районе». – Артёмыч, усмехнувшись, поелозил шапкой по голове. – Будет ползать, интересоваться – как, кого поймали, на что попался. Ну и сам загремит. Такие дела.
Дима уже не удивлялся этим уловкам. Молча кивал.
«Это ж сколько нужно наблюдать за тайгой, за соболем? – думал он. – Надо жить тут, всё чувствовать. И всё, чтоб добывать мех. Ну это и понятно. Человек тут хозяин. Это всё нам принадлежит».
Дима мотнул головой. Ему не нравились такие мысли. Они отвлекали от охоты. Надо было запоминать то, что делает Артёмыч, а не думать всякую ерунду.
– Ты чего? – удивился охотник, заметив растерянность юноши.
– Да вот… Не знаю, научусь ли так же.
– А чего тут? Научишься. Дело нехитрое. Запоминай да не разбазаривайся по мелочам.
– Это точно, – улыбнулся Дима.
К счастью, в этот день напрасные мысли уже не тревожили его. Юноша, как и хотел, весь собрался под охоту.
После обеда насторожили ещё семь капканов – на ветках и в сугробах. Приманкой на них были кедровые орешки и рыбная стружка. Артёмыч прикрывал капканы кусочками берёсты, обрывками белых листов бумаги, тканью, а Дима метёлкой заметал его следы. Артёмыч хвалил Диму за старательность, но всякий раз доводил маскировку до ума мелкой порошей или веточками – в этом действительно напоминал художника, прищурившегося перед оконченной картиной и вытянутой рукой бросающего последние мазки.
Один из капканов Артёмыч снабдил очёпом, и эта простая конструкция показалась юноше восхитительной. Охотник срубил тонкое деревце, стесал с него ветки и на один гвоздь серединой приколотил к живому дереву – получился крест. Горизонтальная перекладина этого креста с одной стороны была тоньше и легче, а с другой – толще и тяжелее. Толстый конец перетягивал к земле, а тонкий поднимался. Вот и весь очеп. Артёмыч привязал поводок от капкана к тонкому концу перекладины. Затем вкопал его в снег – очеп замер с задранным толстым концом.
– Когда соболя тяпнет, – объяснил Артёмыч, – он весь взовьётся. Будет тут шебуршить, всю поляну раскидает. На длину поводка, конечно. Так вот и откопает тонкий конец. Тогда уж толстый своей тяжестью перевесит, и соболя вместе с капканом вздёрнет ввысь – птюу! – Артёмыч изобразил длинную дугу. – Там и будет болтаться до нашего прихода.
– Здорово, – кивнул Дима. – А зачем это?
– Видишь те завалы?
– Те?
– Да.
– Вижу.
– Ну вот. Там под снегом валуны. Тут километрах в семи начинаются сопки. А под валунами всяких грызунов побольше, чем в амбаре. И соболя твоего за милую душу сгрызут. Будешь потом не шубу делать, а меховое сито. – Артёмыч хохотнул. – Вверху, правда, кедровки могут добраться, но всё равно спокойнее.
На обратном пути охотники проверили вчерашние капканы. Почти все пустовали. В один угодила полёвка. Артёмыч сказал, что насторожка была слишком чуткой, если сработала на лёгкую поступь.
– Витяня удружил. Надо было самому всё делать.
Ещё два капкана присыпало опавшим с веток снегом, пришлось их переставлять. А в одном, к радости Артёмыча, был соболь. Дима ещё не понял, почему так повеселел охотник, когда тот, подбежав к ловушке, разбросал сугроб и вытащил из него меховой ком – будто готовую шапку.
Юноша с интересом рассматривал зверька, даже взял его в руки. Тот был твёрдым и холодным, словно и не зверёк вовсе, а деревянная игрушка, украшенная обрезком с шубы.
– Даже не верится, что он был живой, – прошептал Дима.
Артёмыч его услышал и усмехнулся:
– Считай, что и не был. Кто умнее, тот и живой. У этого мозги мелкие, так он, считай, как дерево. Грех не срубить, если нужны дрова. Правильно говорю?
– Наверное, – улыбнулся Дима.
– А то нет, что ли! – гикнул Артёмыч. Привязал к рюкзаку тушку и промолвил: – Мы ведь и сами, говорят, на дереве когда-то сидели. Но поумнели и слезли. Теперь, значит, пользуемся всем для своей радости. Если надо, всю тебе пушнину перестреляем, лишь бы лежать было мягко. И правильно. А то, знаешь, всякие фантазёры любят насочинять, мол, зверушки, жалко их. Ну ты-то знаешь, с города – там у вас много таких. А сами всё мясо жрут, газами дымят, леса вырубают, а зверушек жалеют. Ну да это, считай, веселуха такая. Я вот, как мне скучно, поболтать люблю, а эти жалеют кого-нибудь. Но это ж так, трёп для забавы – такой, чтоб было чем день занять, а надо будет, так голыми руками своих зверушек задавят и зубами из них мясо повыдёргивают. Так и есть, точно говорю. Да и глупо. Ягодник есть – обираем. Грибы растут – обираем. Рыбу там ловим. Так чего бы и соболя не обобрать? Обобрать! Смешно, да? Ну, понял? Обобрать можно бобра, а соболя, значит, особолевать? – Артёмыч хохотнул. Повторил эту шутку ещё раз и продолжил: – От лени понапридумывают всякой мути, с фонарём не разберёшь. Вот. А тут всё просто. Вот слез бы соболь вместо нас на землю, поумнел бы, ружья свои изобрёл бы, ну так и драл бы нас на кожу и мясо. А? – Артёмыч хлопнул Диму по плечу.
Тот рассмеялся, представив, что в их зимовье живут соболи-охотники. Выставляют на них, людей, свои капканы.
– И приманку свою придумали бы, – подхватил Артёмыч. – Тебя бы на конфеты или там чипсы ловили. Витяню – на бутерброды. Нет! На пельмени с майонезом!
– А тебя? – Дима впервые обратился к Артёмычу на «ты» и обрадовался этому. Почувствовал себя равным. Настоящим охотником.
– Меня?.. А чего уж, мне пивка поставь, сушёных кальмаров положи, и нормально! – Артёмыч разразился таким громким, трескучим хохотом, что Дима поначалу даже испугался. Потом подхватил – своим тихим, почти беззвучным смехом.
Проверили ещё два капкана. Пусто.
Дима качнул головой, удивляясь, как легко Артёмыч ориентируется в чащобе. Тут бы вообще найти путь к зимовью, а он точно и без раздумий выводил на крохотный, упрятанный под снег капкан.
«Да… Мне ещё учиться и учиться».
Когда охотники вернулись на свою прогалину, юноша думал лишь о том, как бы скорее завалиться на раскладушку. Он устал ещё больше, чем вчера, но усталость была уже не пульсирующей, а тянущей, глубокой. Казалось, что ноги разбухли, отяжелели, а торбасы с них придётся срезать ножом.