Писатель устало улыбнулся.
— Это я вам охотно презентую.— И он вынул из жилетного кармана две ассигнации.
— Вообще говоря, как-то неловко,— сказал Вилли, засовывая их своею унизанной кольцами рукой в карман фрака.— Но дома тоже невозможно оставаться.
— Отчего же?
— Да ну, бывает, останешься — так впору лечь да завыть.
Когда Вильям поднял голову и взглянул на него, Вилли добавил — и лицо его вдруг покрылось всеми морщинами, которые должны были его избороздить в последующие тридцать лет:
— Правда! ну что, понимаешь ли, за жизнь?
Статский советник, который сидел целый час в ка-чалке, усердно штудируя «Берлинске», прошел мимо них.
— Почему вы, собственно, ничего не хотите, молодой человек? — спросил он у Вилли.
— А чего же хотите? — ответил Вилли.
— Быть звеном в общественном механизме,— сказал статский советник.— Да, молодой друг мой, но этому-то молодость и противится.
Доктор подошел проститься к фрекен Сайер, все еще сидевшей в обществе фру фон Хан.
— Что-то у нашего советника усталые глаза,— сказала фру.
— Возможно,— ответил статский советник,— однако, фру, глаза еще видят, а уши слышат.
— Прощайте, фрекен Сайер,— и доктор поклонился,— как бы там ни было, берегу и охраняю вас покамест я.
Фру фон Хан на мгновение сильно побледнела, но сказала с чувством:
— Как и многих других, советник.
— Хм,— ответил статский советник, под взглядом которого изжелта-бледное лицо фру сделалось красным,— домашний врач в наши дни — не бог весть какая фигура. Он только и может, что... оградить от самого худшего.
— Да,— сказала фрекен Сайер,— с вами мне хорошо,— и тут она улыбнулась,— если бы вдруг случилась в вас нужда.
Фру фон Хан, резко повернув голову, взглянула на кузину. Но фрекен Сайер лишь встала с места:
— Прощайте, голубчик советник, прощайте. И спасибо вам, что пришли.
Она проводила его до двери.
Фру фон Хан молниеносно подскочила к господину адвокату Майеру, закончившему свой разговор с коллегой Скоу.
— Ну что,— сказала она и усмехнулась каким-то пересохшим смешком,— получили вы опеку?
И, не дожидаясь ответа, она воротилась к фрекен Сайер:
— Как, должно быть, чудесно, когда можешь держать такого домашнего врача! Все же домашний врач придает дому особый отпечаток.
— Да, милая Тереза,— ответила фрекен Сайер,— с доктором как-то спокойнее.
Лакей доложил, что подан экипаж господина адвоката Скоу, и фру Эмма Лунд сказала фру Белле:
— Белла, дорогая, нельзя ли и мне с вами... все-таки сколько-нибудь проеду.
— Эмма, дорогая, ну конечно, с удовольствием,— ответила Белла и хотела проститься с Вильямом Аском и Вилли.
— Мы тоже пойдем,— сказал Вилли,— кажется, птички прячут наконец-то голову под крыло.
Скоу, Вилли и Аск вышли в прихожую, где лакей адвоката, одетый в-доху, набросил на плечи фру матовочерное вечернее манто.
Фру Лунд тоже вышла и облачилась в свою жакетку, а господин Скоу, обернувшись, спросил:
— Вы готовы, мадам?
Общество двинулось вниз по лестнице, фру Белла и Вильям впереди всех.
Когда они спустились на один марш ниже других, фру Белла сказала:
— И все же, мой друг, ужаснее всего вечное продолжение.
— О чем вы? — спросил Аск.
Фру Белла чуть помедлила, прежде чем ответить:
— Завтра снова званый обед — у нас. Деловые знакомства моего мужа.
— Да,— сказал Вильям,— нынче ведь стали приправлять дела обильным угощением.
— По крайней мере, некоторые дела,— сказала фру Белла.
Все спустились вниз, и фру Лунд первой взобралась в ожидавшую хозяев коляску.
— Я, пожалуй, прогуляюсь с Аском,— сказал господин Скоу, когда его супруга тоже села. И, обращаясь к лакею, добавил: — Меня можете не ждать, Ханс.
Фру Белла молча укуталась в матово-черное манто, как в погребальный покров.
— Доброй ночи,— сказала она, склонив голову.
Коляска уехала.
Вилли был уже на улице и успел вскочить в электрический трамвай как раз в тот момент, когда господин Скоу и Аск вышли на троттуар.
В желтом свете отчетливо видна была фигура Вилли.
— Собою он хорош,— сказал господин Скоу.
— Да, это освещение ему к лицу,— ответил Вильям, провожая его глазами.
Стоя в вагоне, Вилли обернулся и вдруг увидел господина Лауритцена, на котором был шейный платок из черного муара.
— Это вы, Лауритцен,— сказал Вилли,— значит, нам с вами по пути?
— Выходит, что так, господин Хаух,— ответил Лауритцен, приветствуя Вилли.
Адвокат Скоу и Вильям Аск какое-то время шли по улице в молчании.
Затем Скоу произнес, слегка отдуваясь:
— Хорошо пройтись по свежему воздуху. Ей-богу, друг мой, иной раз голова кругом идет в наши дни.
— Охотно верю,— ответил Аск,— и то сказать, легко ли — целый город перестроить... путем спекуляций.
— Переделать заново целиком и полностью, хотели вы сказать,— поправил Скоу.
Он опять шел молча некоторое время.
— Кстати, вам известно,— сказал он затем,— что я тоже занимался сочинительством? Как же, я выпустил сборник новелл, когда мне было двадцать три года, под псевдонимом. А теперь я сочиняю проспекты. Н-да,— добавил он немного погодя,— у нас, пожалуй, вообще многовато развелось сочинителей — в деловом мире тоже. Как говорится, в малые печи сажаем большие хлебы,— продолжал он, помолчав.— Чересчур много слетелось клевать от одного и того же капитала — и рвать когтями один и тот же город.
Адвокат рассмеялся в пространство:
— Вы заметили, как тесно мы сидели у тетушки Виктории?
— Да, тесновато,— сказал Аск.— Но ведь вам только стоит сильнее ударить по «мелким деньгам».
— Уж слишком они мелкие,— ответил Скоу,— если они еще есть.
Пройдя немного, он повернулся к Вильяму:
— Послушайте, это же идея, вы бы не могли сочинить нам проспект об участках вдоль Страндвайен?
Аск не ответил.
— Платим мы хорошо,— продолжал господин Скоу,— а вам, верно, тоже случается бывать в стесненных обстоятельствах?
— Да,— вздохнул господин Аск от полнота сердца. «Не откажется при случае»,— подумал господин адво-кат Скоу.
И они пошли дальше.
У фрекен Сайер оставалась лишь ближайшая родня, и фру фон Хан с дочерью вскоре поднялись и распрощались. Когда обе дамы спустились на улицу, фру сказала:
— Эти мне сестрицы Хаух, которые уносят покрывало! И Эмма, которая прикарманивает выигрыш1
Фрекен фон Хан, немного помолчав, заметила чрезвычайно сухо:
— Быть может, матушка, они-то и действуют умнее всех.
А в гостиной еще сидело семейство Майер.
Фрекен Сайер боролась с дремотой, дав волю своим ногам отплясывать под столом, между тем как руки ее прыгали по скатерти.
Адвокат, у которого лицо за последний час приобрело удивительное выражение,— точно у собаки, почуявшей добычу,— и на носу появилось золотое пенсне, обычно нацепляемое лишь по случаю особо доверительных консультаций о разделе имущества, смотрел на беспокойные руки фрекен:
— Ты что-то нервна сегодня.
— Я, друг Майер? Что ты, ничуть.
— Ну как же,— сказал адвокат,— это видно по твоим рукам.
— Милочек, это у меня от тайного советника,— ответила фрекен, резко вскинув на него глаза,— покойный, бывало, все пальцами по скатерти водил, точно в счетоводной книге писал.
— Ты ведь тоже, отец, всегда сидишь, счет на столе отбиваешь,— сказала фрекен Люси, которая ничего не знала о связи между «беспокойными руками» и «лечебницей».
Фру Маддерсон, сидя в кресле, спала. Но наконец все отправились восвояси, и фрекен Сайер осталась одна.
Отворяя подряд двери в квартире, она обежала, торопливо и подергиваясь, как игрушечный человечек на веревочках, все свои комнаты.
Руки ее были сжаты в кулаки.
— Я ложусь спать! — крикнула она на весь дом.
И, войдя в свою спальню, затворила дверь.
Сидя на стуле, она сняла парик, вынула зубы,— она никогда не спала с зубами из страха, что они ее задушат — и, накрутив на себя двадцать разных шалей, косынок и платочков, обратилась в пестрый бесформенный узел, на котором свободно болталась голова.
Она залезла в постель и позвонила в звонок у изголовья.
Фрекен Хольм вошла со стаканом, наполненным дымящейся жидкостью.
— Ах, приятно,— сказала фрекен Сайер, отпив.— И уж знаешь наверное, что это не яд.
Она продолжала пить, а фрекен Хольм стояла неподвижно у ее постели.
— Ну, милочка,— сказала фрекен Сайер,— денек был чудный... отрадный денек.
Она вдруг рассмеялась, громко и пронзительно.
— Славная штука — эта пожизненная рента, превосходное изобретение! Можно радовать их всю свою жизнь.
Фрекен Хольм не отвечала.
И, словно в припадке внезапного бешенства, фрекен Сайер рывком приподняла на постели свое увечное тело.
— Да! — крикнула она так громко, что голос ее сорвался на хрип.— Что мне дала моя жизнь? Так пусть же они теперь попляшут, покуда не заплачут над моим гробом! Можете идти,— сказала она, упав в подушки.
Фрекен Хольм потушила все лампы в доме, одну за другой.
Затем она прошла в свою комнату.
Став перед столом, она выложила миндаль — жареный миндаль, украденный ею для сына.