Клаймич согласно кивает, а Киселев и Павлов с удивлением и интересом смотрят на меня.
— Записываться один будешь? — хмыкает Щелоков.
— А вы отпустите в США девушек и Григория Давыдовича?
Наш директор сейчас наверняка возносит внутри себя молитвы еврейскому богу Яхве.
— Этот вопрос… — задумчиво произносит министр, — надо наверху «провентилировать». Дело важное, политическое… Может, и выгорит.
Сидим молча, ждем, пока Щелоков обдумает идею. Клаймич опять включает свое обаяние и предлагает продегустировать итальянское вино, несколько ящиков которого ушлый директор вывез благодаря нашим «рабочим сцены». Мужчины сначала сомневаются (рано), но потом сдаются. Григорий Давыдович быстро и умело открывает бутылку «Амароне». Это красное вино из «Венето», которое производят из заизюмленного винограда. Проще говоря, «Амароне» можно назвать вином из изюма. Столь мощная концентрация дает вину крайне насыщенный аромат и густой вкус. Павлов с Киселевым мало что понимают — тренер даже шутит насчет водки (а не поднять ли градус), а вот Щелоков дегустирует как настоящий ценитель. Что такое бутылка вина на четверых мужчин? Четверть часа, два бокала на каждого. Я сижу, скучаю, обмозговываю внезапную поездку в США. Надо обязательно посмотреть в Айфоне соперников. Прикинуть стратегию боя. А также связаться с Майклом Гором из «Атлантик Рекордс» и Эндрю Вэбером из «СиБиЭс Рекордс». Министр замечает мое «подвешенное» состояние. И пока Клаймич открывает вторую бутылку (хорошо пошло!) — Щелоков предлагает мне прогуляться.
На улице — оттепель. Морозы спали, веселая капель выбивает веселый ритм в водостоках. Я вдыхаю запах города. Нет, до весны еще далеко. Суровая зима 1979-го года не скоро сдаст свои позиции. Прогуливаемся с министром вдоль по Селезневской. Доходим до метро «Новослободская» и поворачиваем обратно. Идем мимо бань к Суворовской площади. Сзади тихо едет «Чайка» министра. Щелоков молчит, о чем-то раздумывая. Я тоже не тороплю события. Слишком уж ускорился их ход. Возникает такое ощущение, что плыву на утлой лодочке по бурной горной речке. Подводные камни, пороги… Того и гляди разобьешься.
— Нашли — прерывает молчание министр. — Тайники, закладки, шифроблокноты, все, о чем написано в письме — все нашли.
— Искал Веверс? — интересуюсь я для проформы.
— Он. С моими людьми. На этих выходных. Аккуратно сломали машину Калугина и, пока он отгонял ее на СТО… Все отсняли на камеру, запротоколировали, сняли отпечатки пальцев. Юра уже продемонстрировал материал Леониду Ильичу и Пельше. Для них это, конечно, удар. На послезавтра назначено внеочередное заседание Политбюро. Впервые генерал КГБ оказывается предателем. Да еще и выясняется это в обход комитета. Скандал!
Щелоков довольно потирает руки.
— А для чего вы мне это все рассказываете?
— Андропову конец, — министр останавливается и поворачивается ко мне. — Но напоследок может выкинуть что-нибудь… эдакое. Очень хорошо, что ты уезжаешь в США. Боксируй, записывай песни, ближайшие недели в Москве будет опасно. Только постарайся в Штатах ни во что не влипнуть. А пока не уехал… Я прикрепил к тебе «Шторм».
— Это что еще за зверь?
— Спецгруппа особого подразделения МВД. Создана моим секретным приказом. — Щелоков покрутил головой, но вокруг никого не было. — Очень тренированные товарищи, все служили в спецвойсках. Готовились к Олимпиаде, но вот видишь, раньше пригодились.
— В первую очередь надо защитить Альдону и ее отца!
— Это само собой. Просто если заметишь, что за тобой следят — это мои люди осуществляют контрнаблюдение.
— Вчерашний серый «жигуль»…
— Да, это они. В случае чего, сразу звони мне или Юре. Телефоны ты знаешь.
Кивнув на прощание, Щелоков грузится в «Чайку» и уезжает. А я один остаюсь на пустынной улице. И где вся эта охрана, контрнаблюдение? Меня начинает разбирать нервный смех.
Следующие два дня проходят в каком-то цейтноте. Я понимаю, что в четверг уже лечу в Штаты, это значит, мне нужен мастер-диск с песнями на итальянском и английском языках. А к нему — фотографии группы вместе с пленкой. Девушки моментально отправляются мной к парикмахерам, Львова приводит в порядок наши костюмы, Клаймич бронирует фотоателье и попутно решает тысячу разных проблем. Мы же с музыкантами по нескольку раз записываем песни. Пробуем разные тональности, шлифуем вместе с Татьяной Геннадьевной исполнение.
Попутно Леха бегает с Ретлуевым, которого Щелоков своим приказом вызвал в Москву («партия сказала надо»), помогает оформлять паспорт и выездные документы. Если бы не помощь всесильного министра, не только Ретлуев, но и мы с «мамонтом» никуда бы не поехали. Так, всего лишь один звонок в посольство США и Билл Прауд — тот самый атташе по культуре, что предлагал мне «выбрать свободу» — лично привозит мой свежий «17-ти летний» загран с американской визой. Паспорт с новым возрастом за сутки сварганили на Огарева, 6, и я совершенно не испытываю по этому поводу мук совести. На войне все способы хороши!
Клаймич еще раз устраивает экскурсию Прауду по студии, хвастает итальянской «победой» у «стены славы».
— Впервые за всю историю американского посольства в Москве — прочувственно произносит Прауд, глядя на фотографии. — Атташе лично занимается визовыми вопросами советского гражданина. Но теперь я вижу, что не зря. Такие советские граждане — дипломат голосом выделяет слово «такие», — будут с радостью встречены на гостеприимной американской земле.
Шпарит как будто на приеме в посольстве. Его прочувственный спич прерывают… вошедшие в студию Галина Леонидовна и Светлана Владимировна. Сюрприз. Женщины чем-то явно возбуждены, громко смеются и, похоже… да, уже приняли слегка на грудь. Я смотрю на часы — шесть вечера. Дамы скидывают на руки нашим «тяжам» свои шикарные соболиные шубы и тут уже мне ничего не остается, как выходить на первый план, знакомить атташе с женой министра и его заместителя. А заодно работать переводчиком, т. к. обе женщины не владеют английским. Пока я упражняюсь в презент перфект и паст континиус, Клаймич резво откупоривает сразу две бутылки «Амароне». Тосты за мой успех в Италии и талант чередуются с тостами за здоровье и добрососедские отношения с американцами. Незаметно в нашу компанию вливаются сначала «звездочки», вернувшиеся с фотосъемок, а затем и Роза Афанасьевна, «заглянувшая на огонек». Пока все чокаются, выпивают, меня в сторону отводят сначала Светлана Владимировна, потом Галина Леонидовна.
Первая предупреждает об интригах МИДа, который в лице Громыко дал согласие на приезд итальянского следователя в СССР. Тот будет опрашивать меня и сотрудников студии о перестрелке на вилле Кальви. Вторая выступает в очередной раз моим ангелом-спасителем, поговорив с мамой относительно поездки в Штаты. Та сначала, как узнала о турнире, да еще со взрослыми боксерами, твердо сказала нет. «И никакой Щелоков ей не указ». Хоть я и признан дееспособным, она моя мать и ее слово последнее. Никакие мои аргументы о записи песни «Мы — мир», о первом англоязычном альбоме не подействовали. Видимо, я уже переступил некую черту, после которой наступает банальная усталость от всех моих приключений.
Но Галина Леонидовна заехала к маме на работу, вывезла в обеденный перерыв ее в ресторан «Прага» и там час убеждала. В итоге крепость пала и мне разрешено ехать. Помогло то, что я лечу в компании Лехи и Ретлуева, а им мама доверяет. Искренне благодарю Брежневу, клянусь не посрамить честь Родины. Про себя думаю, что надо и Галине Леонидовне посвятить песню. Ну что это за подарок — импортный кухонный комбайн — для дочки всесильного Генсека? А песню она на всю жизнь запомнит.
С вечеринки, которая превратилась в проводы, ухожу тихо, по-английски. Взгляд Веры — игнорирую. Рядом стоит Татьяна Геннадьевна и явно бдит за дочкой. Точно такой же призывный взгляд вижу у Альдоны, но ту пасет «Шторм». Да и за мной все эти два дня неотрывно катался серый «жигуль». Зачем Щелокову знать о моих отношениях с девушками? Тем более перед поездкой нужно выспаться. Летим восемь с лишним часов с промежуточной посадкой на дозаправку в Гандере (Ньюфаунленд). Это утомительно. Впрочем, выспаться мне не дают. Стоит только переступить порог квартиры, как раздается длинный телефонный звонок. Явно международный. И это Анна Кальви!
Сначала девушка явно ощущает некоторое смущение, болтает о пустяках. Смеемся над заголовками в западной прессе о моем аресте КГБ, вспоминаем какие-то пустяки о поездке в Сан-Ремо. Потом Анна рассказывает мне о самочувствии отца и его перспективах в предвыборной гонке. Тут складывается все хорошо и, похоже, Кальви имеет все шансы на победу. Он уже вышел из больницы и агитирует итальянцев из кресла на колесиках. С пробитым плечом! Я смеюсь внутри. Но на чувствительных и эмоциональных жителей Апеннин это производит убийственное впечатление. Заканчивает разговор Анна признанием, что очень по мне скучает и даже готова прилететь в Союз, чтобы повидаться. В КГБ уже и так наверняка знают, что я еду со сборной в Штаты, поэтому я смело признаюсь в этом девушке. Та очень рада, и моментально обещает прилететь в Нью-Йорк. Ну и правда, что такое для дочки банкира-миллионера смотаться на выходные в США? Наверняка папа еще и персональный самолет выделит. Не успеваю попрощаться с Анной и положить трубку, как раздается новый звонок.
Это Романов. Он приехал в Москву на заседание Политбюро и хочет меня видеть. За мной уже выехала машина.
И вот я в знаменитом доме N 26 по Кутузовскому проспекту. Тут живут Брежнев, Андропов, Щелоков… Есть квартира и у Романова. Дом представляет собой целый комплекс зданий, который одной стороной выходит на Кутузовский проспект, а другой — на набережную. Имеется красиво подсвеченный большой внутренний двор, но попасть туда просто так с улицы не получится — надо миновать два поста охраны перед воротами и после.
Пройдя контроль (первый пост милиция, второй — КГБ), мы подъезжаем к третьему подъезду. Тут тоже сидит молодой консьерж неясной ведомственной принадлежности с оттопыренным наплечной кобурой пиджаком. Спросив, в какую я квартиру, он записывает данные паспорта в специальную тетрадь и вызывает мне лифт. Поднимаюсь на четвертый этаж. На лестничной площадке — кадки с пальмами, цветы на подоконниках. Звоню в 46-ю квартиру. Открывает сам Романов. Григорий Васильевич одет по-домашнему: фланелевые брюки, вяза