— Да как вы смеете! — взорвался журналист — Я не имею никакого отношения к геноциду индейцев, точно также как и господин Дитрих к истреблению евреев.
Заставь оправдываться. Вот главный прием пропагандистов.
— Так и я не имею никакого отношения к голодовке Сахарова — милая улыбка адресована всем вокруг — Теперь вы поняли, чем плоха концепция коллективной ответственности?
— Билл, а ловко он тебя — засмеялся сосед худого журналиста.
— Более того. Как вы знаете, в четверг состоится запись песни Мы — мир — я решил перевести все в практическое русло — В Нью-Йорке собираются самые популярные мировые музыканты. Приезжает группа Красные звезды. Эта песня может стать тем первым шагом, который вернет мир в наши напряженные отношения. По крайней мере, я приложу максимум сил для этого. А ты Моника?
Я повернулся к девочке, которая стояла рядом с отцом. Чем хороша детская непосредственность — так это мгновенной реакцией.
— Картеры — за мир! — эта фраза прозвучала так двусмысленно, что все засмеялись. Атмосфера в холле мгновенно разрядилась.
— Что, Лех, в морской пехоте такому не учили?
Мы с мамонтом прячемся позади мусорных контейнеров. Наблюдаем за входом в клуб. К ночи температура в Нью-Йорке упала, началась небольшая метель. Приплясываем, пытаясь согреться. Единственный плюс от снега — он завалил помойку и теперь не так воняет. Вход в клуб ярко освещен фонарями и мерцающей вывеской. Судя по справочнику «Желтые страницы», что я изучил в отеле — Smalls Paradise работает до трех ночи. Нью-йоркское метро же функционирует круглосуточно, так что мы особо не торопились. Отвязавшись от репортеров, плотно поужинали, упаковали камеру, фуражки и к часу ночи двинулись в путь. Доехали в заплеванном поезде до станции 135 Street Station, потом короткими перебежками, старательно огибая банды, гревшиеся у костров в железных бочках, дошли до клуба. И стали ждать закрытия.
— Не учили — простучал зубами Леха — Зато по телевизору часто показывали. Ужасы капитализма. Безработица, уличные банды, крысы в метро, нищета и роскошь…
— Негритянские гетто — подхватил я.
— Ага. Жалко этих черных — вздохнул «мамонт» — Живут бедно, перспектив никаких. Тут еще мы с этой провокацией.
— Не, Лех. Они еще неплохо живут. Совсем недавно им тут отменили сегрегацию, перестали вешать на деревьях судом Линча, да и к тому же вэлфэр стали платить.
— Что за вэлфэр?
— Пособие по безработице. Долларов 200. Жить можно.
— Даже колоться можно — «мамонт» кивнул на шприцы, валяющиеся вокруг мусорных контейнеров.
— Вашингтонские тузы посчитали, что дешевле откупаться от нищих, чем терять деньги во время бунтов. Наркотики тут недорогие, из Мексики. Сухой закон давно отменили… Утилизируют часть населения мирными методами. И чем дальше, тем больше.
— Это почему?
— Роботы — я подул на замерзающие руки — Мир будущего — мир роботов. Автоматизированные фабрики и все такое. Столько людей просто не нужно. Сейчас американцы пытаются договориться с Китаем — там народ за плошку риса готов работать. Это уменьшит издержки корпораций, прибыли еще больше вырастут. Но и Китай с их миллиардом человек тоже будет не нужен. Пройдет пару десятков лет, научатся делать таких роботов, что полностью заменят людей. И что тогда делать с ними? — я ткнул пальцем в сторону горланящих, шатающихся негров, что шли из клуба.
— Что?
— Утилизировать. Пусть спиваются, умирают от наркотиков, стреляют друг друга, а корпорации будут продолжать зарабатывать свои миллиарды.
— Только коммунизм! — тихонько стукнул «мамонт» кулаком по мусорке — Общество равных возможностей, чтобы каждый нашел свое место в жизни. Роботы? Отлично! Больше времени на творчество, покорение космоса…
— Это ты Леха Стругацких начитался. И Ефремова.
— Ты не веришь в коммунизм??
— Я не верю в то, что люди хотят равенства. Есть, конечно, в обществе альтруисты. Но их, во-первых, не так много. Во-вторых, что делать с эгоистами? Что делать с женщинами, которым альтруизм по природе не свойственен?
— Это почему же?
— Инстинкты. У женщин есть врожденные модели поведения, которые заставляют их выбирать самого доминантного, перспективного и богатого партнера. Чтобы получить для своих детей самые лучшие гены. А значит, мужчины должны быть организованы в иерархию. Кто-то лучше, кто-то хуже. Кто-то на «чайках» разъезжает, в зеркальном зале Праги обедает. И оставляет много детей. А кто-то нищим в гетто живет и умирает молодым. Его потомство, даже если и появится, само поумирает и сторчится. Улавливаешь? Дарвин. Естественный отбор.
— Улавливаю — мрачно кивнул «мамонт» — Нам уже не пора?
Я посмотрел на вход. Основной поток посетителей схлынул. Две драки, десяток блюющих, один вдупель пьяный на крыльце, которого унесли дружки — пожалуй, пора. Рывок и мы у двери. Дергаю ее на себя, заходим в длинный коридор. В нем пусто, из соседнего зала звучит громкая музыка. Черт, как же здесь накурено! Навстречу нам выходит чернокожий амбал с висящими дрэдами. Вышибала? Официант? Времени на раздумья нет — я подскакиваю к нему и бью правый в челюсть. Раздает хруст. Амбал взмахивает руками, закатывает глаза и валится на пол. Леха, перекинув сумки через плечо, ловит мужика. Оттаскивает его в туалет. Заталкиваем тело в загаженную кабинку, по стенке которой ползет здоровенный таракан. Из-за пояса вываливается пистолет. Хватаю, сую за ремень.
Тихонько просачиваемся в общий зал. Тут тоже почти пусто. Одна компания сидит за столиком в углу, обнявшись и горланя какую-то песню. В центре зала, окруженный столиками, танцпол. На нем под Бони М извивается пара фигур неопределенного пола. Прически — взрыв на макаронный фабрике, в блестящих штанах в обтяжку… Ну, и мода.
Выгружаем аппаратуру на столик, включаем видеомагнитофон с заряженной кассетой, камеру направляем на танцпол.
— Держи — я протягиваю Лехе солнцезащитные очки, что купил утром — Помни, ты постоянно должен быть спиной к камере. Сначала поговори, поразмахивай руками. Они тебя не поймут, но будут слушать. Только потом толкай и бей. Или делай вид, что бьешь.
Леха снимает пальто, под ним — форма полицейского. На поясе наручники, дубинка. Надевает фуражку. Я нажимаю кнопку «REC» и «мамонт» заходит в кадр. Идет к танцполу, подходит к ближайшему чернокожему. Тот его не замечает, продолжает дергаться под песню Распутин. Динамики орут:
«…Ra ra Rasputin
Lover of the Russian queen
There was a cat that really was gone…»
Леха хватает негра за руку, начинает ему что-то втолковывать, показывая рукой. Тот вырывает руку, пытается продолжить танцевать. Обкуренный что ли? Нельзя так с «нью-йорской полицией»! Негр закономерно получает боковой в голову. Падает. «Мамонт» выхватывает поролоновую дубинку и начинает делать вид, что избивает лежачего. В зале раздает визг, краем глаза вижу, как подскакивает на ноги компания в углу. В руках у людей появляются ножи и пистолеты. Это Гарлем детка. Тут все при стволах. Черт… Все идет не по сценарию. Выхватываю трофейный Кольт, стреляю в сторону компании, целясь выше. И одновременно делаю зум-наезд на разошедшегося Леху. Черт, тяжело одновременно палить и снимать. Компания падает на пол. Будут ли стрелять в ответ? Все-таки в зале темно, меня видно плохо — освещен только танцпол. Похоже, хватит уже. Жму «стоп», смахиваю аппаратуру в сумки. Леха заметив, что я сворачиваюсь, пинает напоследок танцора, спокойно идет в сторону выхода. Ну и нервы у парня!
Мы сидим в ночном баре отеля, пьем виски. Даже Леха не стал сопротивляться моему детскому алкоголизму после похода в Гарлем. Молча, взял два стакана у бармена — с виски и колой, набулькал только виски. Все прошло гладко, если не считать разбитой камеры. Ударил сумку об угол стола, когда бежал к выходу. Впрочем, кассета, и это главное, цела, а камеру можно и починить. Или новую купить. Благо совсем скоро я буду официально долларовым миллионером.
— Вить, надо завязывать с этой партизанщиной! — Леха после выпитого стакана стал категоричен.
— Думаешь, я паршиво себя не чувствую? Но иногда, чтобы сделать что-то хорошее, приходится сделать что-то плохое.
— Я не про драку. Мы же засветились везде. Продавец магазина может нас опознать. Те негры в клубе… Фотографии наши у американцев есть — на визу сдавали. Описание внешности тоже легко получить. Кроме того, у того танцора из карманов пакетики с белым порошком высыпались. Похоже на наркотики. Полиция теперь землю рыть будет.
— Ты прав — я тяжело вздохнул, глотнул виски — Впрочем, опознать то нас может быть, опознают, а что толку? Мы уже в Союзе будем. Да и не до нас им сейчас будет. Что касается наркотиков… Может быть это и хорошо.
Насколько американцам не до нас стало ясно уже утром. Проснулся я от воя полицейских сирен. Спросонья вскочил рывком, бросился к окну. Думал, что полиция приехала за нами. От всех улик, включая форму и пистолет, мы избавились еще вчера ночью, но кассета!
Нет, кавалькада полицейских мчалась в сторону северного Манхеттена. Оттуда, из-за домов поднимались столбы черного дыма.
Быстро умылся, оделся. Включил телевизор. По каналу CBS, тому самому, что должен был снимать «Мы — мир», шло прямое включение из Гарлема. На фоне беснующейся толпы и горящих машин, явно испуганный корреспондент рассказывал о перестрелке, что случилась между полицией и афроамериканцами этой ночью. Далее шли кадры бесчинств, вялый комментарий представителя полиции («мы ничего не знаем, но все выясним», «Гарлем — рассадник наркоторговли») и что важно — кусок пресс-конференции конгрессмена Магнуса, который буквально позавчера пророчески вещал о бедственном положении негритянского населения. Очень, очень в тему! Похоже мой должник набрал немало очков в американском истеблишменте.
После новостей идут репортаж с биржи. Она открылась резким падением, индекс Доу-Джо