Смерть матери потрясла меня до глубины души. Я испытывал всепоглощающую, опустошающую печаль. И еще гнев: в голове не укладывалось, что она утаила от меня что-то настолько важное. Другие, скорее всего, знали – врачи и медсестры в больнице Соуэто, мои тетки и друзья, – и никто не соизволил рассказать мне. Неужели они думали, что для меня будет лучше оставаться в неведении? Или надеялись, что я никогда не узнаю? В то время о ВИЧ и СПИДе говорили неохотно. Я невидящими глазами смотрел и смотрел на газетные статьи о смерти матери. В официальном пресс-релизе семьи говорилось, что она умерла от пневмонии. Неделю спустя мы с тетей Маки ужасно повздорили – она настаивала на том, чтобы отвезти Мбусо и Андиле на празднование Дня рождения деда. Мне это казалось неправильным, о чем я ей и сказал:
– Эти дети неделю назад потеряли мать! Какой может быть праздник?
– Но ведь все там будут, – ответила она. – Кто за ними присмотрит?
Она считала, что им это пойдет на пользу. Там будут Роберт де Ниро, куча журналистов. Люди не поймут, если детей не будет на Дне рождения Мадибы. В общем, мы препирались довольно долго, и в конце концов я проиграл. Она велела Мбусо и Андиле садиться в машину, и они послушались. Вся эта ситуация еще больше разозлила меня – я был в гневе на тетю Маки, на весь мир и на жизнь.
– Моя мать умерла, пока я был в тюрьме, – сказал дед, когда я помогал ему выйти из дома, чтобы устроиться в саду. – Однажды я вернулся с карьера, и мне вручили телеграмму от твоего отца. Мать умерла от сердечного приступа. Ее похоронами должен был заниматься я – единственный сын и ее старший ребенок. Но, конечно, мне не разрешили. Тогда я впервые усомнился в правильности выбранного пути и задумался о том, как непросто сложилась ее жизнь в результате моих решений.
На это мне нечего было ответить. По правде говоря, его слова совсем мне не помогли – уж лучше бы мы сидели молча. Тогда мне и в голову не пришло, что, возможно, он пытался сказать мне, что понимает, каким беспомощным я себя чувствую – ведь аура стыда и позора, окружающая ВИЧ и СПИД, так же непреодолима, как каменные стены и железные решетки. Мать умерла в 2003 году – спустя двадцать лет после того, как вирус иммунодефицита человека был впервые обнаружен, а мы – наша семья, страна и все мировое сообщество – не могли открыто говорить об обстоятельствах ее смерти. Эта аура позора была сильнее здравого смысла, сильнее правил приличия, сильнее любви. А я своими глазами видел, что она может убить человека не хуже, чем сама болезнь.
– Когда у человека умирает мать, он невольно переосмысливает всю свою жизнь, – сказал Старик.
И со временем – не сразу, но в течение следующего года – я понял, что он был прав. Каким-то образом среди всей этой неразберихи я вновь обрел свою Легенду. Словно собрались воедино кусочки мозаики: тот момент в «Диснейленде»; время, проведенное с отцом, на многое открывшее мне глаза; все, что я увидел и услышал за годы жизни с дедом. Тогда же мы с Квеку начали детально обсуждать структуру будущей организации Africa Rising[3] – двигателя нового поколения на базе культурного и социально-политического прогресса, запущенного Мадибой и его поколением.
– Мы хотим рассказать о росте значения Африки на мировой арене, – сказал я деду. – И поднять вопрос СПИДа. Мы должны туда поехать.
– Это непростая задача, – ответил он. – Против нас – все консервативное сообщество. Вспомни женщину, убитую несколько лет назад в Квазулу-Натал, – ее забили камнями собственные соседи, когда она призналась, что у нее ВИЧ.
– Я знаю. Я помню. И это не единичный случай. Я понимаю, почему люди боятся об этом говорить. И именно это мы должны изменить в первую очередь.
– Ндаба, я уже пытался. Весь 1991 год я ездил в Мпумалангу и общался с людьми. Я говорил родителям: «У нас эпидемия. Вы должны говорить со своими детьми о безопасном сексе, рассказывать им о контрацепции». Я говорил им, что их правительство и общество должны работать сообща, на благо собственных детей. Но по их лицам я видел: мои слова вызывают у них отвращение. Они были рассержены: «Как вы можете такое говорить? Вы пропагандируете детскую проституцию!» Директор школы в Блумфонтейне, человек с высшим образованием, сказала мне: «Мадиба, нельзя такое говорить! Так вы не победите на выборах!» – и я знал, что она права. А победить мне хотелось. Поэтому пришлось отступить, Ндаба. Но в 1999 году в своем последнем президентском обращении я сказал, что должны быть предприняты срочные меры. Повышение грамотности населения, снижение цен на АЗТ[4] – все это дорогостоящие мероприятия. Не стоит ждать их немедленного воплощения.
Я понимал, о чем говорит мой дед, и знал, что он сделал в этой области больше, чем кто-либо до него. Но этого было недостаточно.
– Ничего не изменится до тех пор, пока об этом запрещено говорить, дедушка. ЕСЛИ ЖЕНЩИНА НЕ МОЖЕТ РАССКАЗАТЬ СОСЕДЯМ О СВОЕЙ БОЛЕЗНИ ИЗ СТРАХА ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ, ЕСЛИ МАТЬ НЕ МОЖЕТ ПРИЗНАТЬСЯ СОБСТВЕННОМУ СЫНУ – НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИТСЯ. И я не могу с этим смириться.
Он слушал и кивал. Я продолжил учебу, поставив перед собой цель получить диплом. Я знал, что это – первый шаг ко всему остальному. И еще я знал, что Старик решился на борьбу с всеобщей политикой замалчивания и стигматизации, обеспечивающей столь благодатную почву для ВИЧ и СПИДа в Южной Африке.
В лето, последовавшее за смертью моей матери, случилось еще одно важное событие. Всего за несколько месяцев до этого внезапно скончался фронтмен группы The Clash Джо Страммер. Одним из последних его проектов стала работа с вокалистом U2 Боно над совместной записью песни «46664 («Долгая дорогая к свободе»)», посвященной моему деду. Эта композиция стала центральной в эпической серии концертов «46664», организованных для сбора средств и привлечения внимания мировой общественности к проблеме ВИЧ и СПИДа. Именно этот порядковый номер носил мой дед, когда отбывал заключение на острове Роббен: он стал 466-м заключенным 1964 года. Присвоив ему этот номер, его тюремщики решили, что он в их власти, но в 2003 году он вернул его себе, чтобы напомнить людям, что реальная власть в наших руках.
Отвечая на вопрос, связанный с организацией концертов, он сказал: «Я не успокоюсь, пока не буду уверен, что мировое сообщество приняло достаточные меры для того, чтобы справиться с волной эпидемии».
Первый концерт цикла «46664» должен был состояться 29 ноября 2003 года в Кейптауне – за неделю до моего двадцать первого дня рождения. Все лето беспокойство во мне росло, а от состава участников все сильнее кружилась голова: Питер Гэбриел, Роберт Плант, Бейонсе, Брайан Мэй и Роджер Тейлор из Queen, Анжелика Киджо, Ladysmith Black Mambazo, The Who, Ивонн Чака Чака и даже Госпел-хор Соуэто – специально для матушки Ксоли. Да о чем я говорю? Бейонсе! Я познакомлюсь с Бейонсе!
В день открытия Старик поднялся на сцену стадиона Кейптауна и выступил перед 18 000 зрителей и многомиллионной аудиторией, прильнувшей к экранам по всему миру.
– Когда напишут историю нашего времени, запомнят ли нас как поколение, игнорирующее мировую угрозу, или же как поколение, сделавшее правильный выбор? – сказал он. – Нам нужно забыть о разногласиях и объединить усилия, чтобы спасти наших людей.
Это был великий момент. И Бейонсе была там. А я – нет. Все потому, что всего за несколько недель до этого, перед моим двадцать первым днем рождения, отец снова поднял вопрос о моем «восхождении в горы». И на этот раз Старик ответил: «Да. Он готов». И я поехал.
9UKWALUKA«Восхождение в горы»
От побережья Восточно-Капской провинции до Куну дорога занимает около часа. Это было любимое место Мадибы, с которым были связаны его самые светлые детские воспоминания. Мы ездили туда каждый декабрь, в дом, который был точной копией того, в котором он жил, будучи заключенным, и с годами я тоже к нему привязался. Крутые холмы весной зарастали изумрудно-зеленой травой, которая становилась ярко-янтарной и коричневой под палящим летним солнцем. На горизонте, от деревни до далеких гор, простирались долины из обнаженной горной породы, булыжников и крутых каменистых выступов. Сама деревня представляла собой живописную россыпь маленьких кирпичных домиков и рондавелей – практичных круглых хижин с соломенной или металлической крышей. (Я с нетерпением жду моду на рондавели – уверен, что скоро они сменят «микродома».) На самой окраине деревни находится кладбище, где похоронены мои прадед и прабабушка и другие члены семьи.
Всю нашу живописную поездку дед показывал свои любимые «достопримечательности»:
– Видишь вон те плоские скалы? В детстве мы скатывались по ним. Катались до тех пор, пока ягодицы не покрывались ссадинами, и мы больше не могли подняться. А вон там все пространство занимали пашни.
Далее виднелось поле, где осел сбросил его прямо в терновый куст, а еще дальше – ручей, где они с друзьями плавали и ловили рыбу. Это была сельская местность, повсюду, куда хватало глаз, лежали фермы и молочные хозяйства, и нам то и дело приходилось останавливаться, чтобы пропустить стадо коров. В эти моменты Старик рассказывал нам о том, как пил теплое молоко прямо из-под вымени, и о тесной связи народа коса со скотоводством, лежавшим в основе его экономики и кормившим его в течение многих поколений. В детстве он серьезно относился к своей обязанности ухаживать за домашним скотом, но, как и пастух Сантьяго из «Алхимика», знал, что однажды ему придется их покинуть.
В Куну до сих пор рассказывают историю о белом парне, у которого заглох мотоцикл, как раз когда он проезжал мимо деревни по бескрайним крутым холмам. В деревне это было самое настоящие событие, и все дети сбежались посмотреть. Один мальчик вышел из толпы и спросил:
– Вам помочь?
– Ты говоришь по-английски?! – удивленно и обрадованно воскликнул мотоциклист. Вскоре мотоцикл починили. Мотоциклист поблагодарил мальчика и дал ему три пенни.