– Наша цель – разрушить стереотипы, сложившиеся в мире об Африке, – сказал я деду. – Изменить тот образ, который моментально возникает в головах людей, и в конечном итоге способствовать повышению чувства гордости, собственного достоинства и уверенности в себе среди молодых африканцев. Именно с этого нужно начать. И мы не хотим быть как другие некоммерческие организации. Наша цель – создание новых возможностей для молодежи посредством развития образования, предпринимательства, технологий и так далее. Но главное, мы хотим, чтобы они начали гордиться собой и повысили уверенность в себе. Хотим, чтобы они думали: «Я – африканец. Я знаю, что значит быть африканцем, и горжусь этим». Нам нужно работать сообща на благо нашего народа. Ни Азия, ни Европа, ни Америка не станут ничего делать для благополучия Африки.
Он выслушал, кивнул.
– С чего начнете?
– Первые этапы будут практическими, – ответил я. – Образование. Диагностика СПИДа/ВИЧ. Кампании в социальных сетях. Мы воспитаем новое поколение лидеров Африки, займемся активной разработкой программ для старшеклассников и студентов колледжей. Мы будем принимать участие в фестивалях и конференциях. Будем ездить повсюду и общаться со всеми, с кем только сможем. Там, где что-то пошло не так, мы будем вмешиваться и исправлять, а там, где все хорошо, будем поощрять и вдохновлять людей. Дед, ты только представь, насколько все было бы иначе в 60-х, если бы у тебя были соцсети, подкасты – вся мощь людей, увеличенная в двести миллионов раз. Вот что сейчас в наших руках. Сейчас мы можем достичь любой цели.
Ни разу в жизни дед не подталкивал меня к какому-либо решению или занятию. Его реакция – положительная или отрицательная – всегда была сдержанной. Он никогда не приходил в бешеный восторг – так, чтобы сказать, например: «Вот это отлично! А еще можно сделать это и вот это!» Обычно он просто кивал и говорил: «Да, хорошо». Этот раз ничем не отличался от предыдущих. В конце концов он согласился быть нашим почетным представителем.
– Напишите письмо, – сказал он. – Я все внимательно изучу.
Я написал письмо, и мы принялись внимательно его перечитывать и редактировать. Подписав его, дед сказал:
– Нужно спросить Табо Мбеки, что он об этом думает. Он знает молодежь гораздо лучше меня.
Я в этом сомневался, но помнил слова деда о том, что истинные друзья – как зеркало, и знал, что мы с Квеку можем рассчитывать на объективность президента Мбеки.
То, что я задумал, можно назвать «ответственным бунтом». Я намеревался действовать независимо от схемы, продуманной Мадибой, но в то же время ощущал на себе огромную ответственность перед ним и перед именем Мандела. Теперь я больше не шел на поводу импульсов, а продумывал заранее свои действия и высказывания. Пока мы с Квеку закладывали фундамент для нашего фонда, я работал днем в посольстве Японии, а по вечерам искал нужную информацию в интернете, общался с дедом, смотрел вместе с ним спортивные передачи, обсуждал вопросы политики или сельского хозяйства. Если дед хотел куда-нибудь поехать, он поручал мне организацию безопасности. Ему нравилось, когда я приносил ему газеты. Иногда ему нужна была помощь, чтобы дойти из гостиной до обеденного стола. И прочие подобные мелочи.
На территории его резиденции у меня был собственный домик, но я все равно старался проводить выходные вместе с ним и заглядывать как можно чаще на неделе. Здоровье Старика все ухудшалось. НАШИ ОТНОШЕНИЯ, ПРОЙДЯ ПОЛНЫЙ ЦИКЛ, ЗАМКНУЛИСЬ: ТЕПЕРЬ МНОЙ РУКОВОДИЛ ТОТ ЖЕ САМЫЙ ИНСТИНКТ ЗАЩИТЫ И ЗАБОТЫ, ЧТО И ИМ, КОГДА ОН В ДЕТСТВЕ ВЗЯЛ МЕНЯ ПОД СВОЕ КРЫЛО. Я помогал организовывать встречи и прием гостей. Кто-то мог запросто позвонить и сказать: «Слушай, такой-то человек в городе и хотел бы встретиться с твоим дедом». Он всегда был рад зарубежным лидерам и видным государственным деятелям, впрочем, как и большинству знаменитостей. У него были теплые отношения с матушкой Обамой и ее семьей, и, конечно, он всегда был рад видеть своего старого друга Холифилда. Он вообще любил гостей, поэтому, когда тетя Зиндзи спросила, могу ли я уговорить его встретиться с музыкантом Ар Келли, я согласился.
Она и сама рассказывала Старику о филантропической деятельности Келли и о том, сколько он делает для помощи африканцам и афроамериканцам, семьям военных и нуждающимся детям.
– Он талантливый музыкант и очень хороший человек, – говорила она Старику. – Сейчас он в Африке и хотел бы встретиться с тобой и что-нибудь для тебя спеть.
Старик остался равнодушен к этой новости. Не знаю, был ли он в курсе противоречивых слухов вокруг этого человека, но мне не хотелось расстраивать тетю, рассказав ему о них. В конце концов дед велел передать представителям Ар Келли, чтобы организовывали встречу – что я и сделал.
В назначенный день приезжает вся свита, мы такие: «Привет, как дела?» Все хорошо! Идем в гостиную к деду, Келли очень уважительным тоном говорит:
– Для меня большая честь встретиться с вами, сэр. Спасибо, что выкроили для меня время, Мадиба.
И вот тут-то сценарий дает трещину. Старик сидит на своем месте, не говоря ни слова. Кто-то замечает, что скоро Келли даст благотворительный концерт в честь Специальной Олимпиады в Анголе. Ноль реакции – он невозмутим, как Стоунхендж.
Ар Келли тем временем собирается спеть для Мадибы. В гостиной стоит фортепиано на колесиках; пара охранников идут к нему, чтобы выдвинуть на середину комнаты. Дед видит это и кричит:
– Эй, что это вы делаете с моим фортепиано?
– Дедушка, все нормально, – успокаиваю я его, кладя руку на плечо. – Они просто хотят придвинуть его поближе, чтобы тебе лучше было слышно.
– А, ну ладно, – соглашается он.
И вот Келли садится за фортепиано, все замечательно. Но вдруг посреди песни дед берет с края стола газету и с шумом раскрывает перед собой.
«Приехали!» – думаю я про себя.
– Дедушка, пожалуйста, дай человеку закончить.
Но он продолжает шумно листать страницы. Ар Келли заканчивает песню, все аплодируют. Он встает и садится на стул рядом с Мадибой, благодарит его за прием и за гостеприимство. Кто-то фотографирует их. Старик все так же молчит. Тогда Келли пожимает мне руку и говорит:
– Спасибо еще раз. Все было круто.
– Ндаба, – говорит тут дед, указывая на фотографию знаменитого южноафриканского регбиста на странице газеты. – Ты знаешь, кто это?
– Э-э-э… это Брайн Хабана, дедушка.
– Хорошо.
И он снова раскрывает газету и продолжает свой ежеутренний ритуал, а я тем временем провожаю гостей. Я не знал, что сказать. Это было настолько не похоже на моего деда, который всегда относился к людям с уважением, был скромным, великодушным и открытым и старался привить мне те же качества. Вернувшись в гостиную и сев рядом с ним, я не мог отделаться от мысли: «Что это было?»
– Как ты себя чувствуешь, дедушка? – спросил я. – Все нормально?
– Я в порядке, все хорошо, – ответил он. – А ты, Ндаба?
– Я… ух-х. Я в порядке, дед. Знаешь, я, пожалуй, пойду.
Мне было ужасно неудобно перед Ар Келли. Нет ничего хуже, чем вдруг разочароваться в своем герое – хотя я сомневаюсь, что хотя бы один человек, ставший легендой, в действительности был таким, каким его описывают. Взять хотя бы то, как я идеализировал своего старшего брата. Сам дед никогда не стремился к тому, чтобы из него делали кумира. Всю свою жизнь он был скромным человеком. Он знал, что тяжелее всего падать тем героям, которые сами верят в созданную о себе легенду.
Откровенно говоря, я не знал, что и думать о случившемся, но решил, что больше в нашем доме гостей не будет. К тому моменту я уже подтвердил встречу с Канье Уэстом, поэтому мне пришлось сказать его менеджерам: «Мы будем рады видеть Канье и его семью у нас в гостях, но Мадиба не сможет с ним встретиться». Насколько мне известно, он отреагировал спокойно, но без Главного Манделы наша семья была ему неинтересна. Дед никогда не проводил подобных различий. Я знаю, что в случае с Ар Келли дело было не в этом. Я много об этом думал. Почему он показал мне именно фотографию Хабаны?
Догадка осенила меня спустя несколько недель. Думаю, он просто хотел сказать: «Слушай, я вижу этих американских артистов и совсем не против этого, но ты хоть знаешь, кто это такой?» Мы с Квеку много говорили о подъеме имиджа Африки, но я вынужден признать: очень трудно игнорировать повсеместное присутствие американских знаменитостей. Что-то вроде: «Смотри, вот твой южноафриканский кумир, но… погоди-ка, что?! Jay-Z! Всем срочно надеть кислородные маски!»
Может быть, дело было вовсе не в Ар Келли. МОЖЕТ БЫТЬ, ОН ПРОСТО ПЫТАЛСЯ ОТВЛЕЧЬ МЕНЯ ОТ НЕОНОВОЙ ВЫВЕСКИ «АМЕРИКА!» И ОБРАТИТЬ МОЕ ВНИМАНИЕ НА ВЕЛИЧИЕ, ОКРУЖАЮЩЕЕ МЕНЯ ЗДЕСЬ, НА МОЕЙ РОДИНЕ. Дед просто спрашивал меня: «Знаешь ли ты африканских героев?»
Потому что дети – молодежь – не слышат волшебной песни. Мы должны быть ближе к земле и воспринимать богатство и славу как иллюзии, коими они и являются. И кем бы вы ни были, где бы ни жили, если вы еще не составили плей-лист из южноафриканских исполнителей на Spotify, вы многое теряете.
Может быть, именно это и пытался сказать мне мой дед.
А может, он просто страдал изжогой или носки жали. Он всегда был особенным человеком. В трудную минуту это помогло ему выжить, и даже когда необходимость пропала, осталась привычка. Как тогда, когда он построил в Куну копию того дома, в котором жил на острове. Выйдя из тюрьмы, он был уже стариком. Когда умер Уолтер Сисулу, Мадиба сказал: «Из года в год мы наблюдали друг за другом и видели, как наши спины сгибаются все ниже и ниже». Теперь ему было уже за девяносто – нечего было и надеяться, что он изменится. Посвятив всю свою жизнь другим людям, он заслужил право быть особенным. Мы были рады помочь ему соблюдать привычный распорядок дня: завтрак, газеты, изредка ТВ – бокс или National Geographic, послеобеденный чай. То и дело мы боялись за его здоровье, и страх наш усугублялся тем, что всякий раз, как он оказывался в больнице, весь мир пристально следил за ним и гадал, умрет он или нет. Что бы ни случилось – пневмония или вросший ноготь – каждый раз при выходе из больницы на нас налетали тучи репортеров.