— Может, я буду немножко смелее? — пробормотала она сквозь сон.
— Вполне может быть. И немножко спокойнее. Но учти, на камбуз я тебя все равно не пущу. Немножко смертельный завтрак все равно не входит в планы капитанессы.
— Я… Хорошо… Я поговорю об этом с Линдрой… Завтра. Когда проснусь.
— Извини. Но, боюсь, ты никак не сможешь поговорить с мисс Драммонд.
Сперва она не поняла смысла — слова вязли в мягких облаках сгущающегося сна.
— Почему?
— Мисс Драммонд… больше нет на борту корабля.
Шму ощутила, как с лязгом, разрубая пополам душу, сходятся огромные стальные зубья. Если бы не тяжесть вомбата, придавившая ее к койке, она вскочила бы на ноги, не обращая внимания на повязки.
— Что с ней? Если она… она…
Она вдруг представила тонкую фигуру в сером камзоле, распростертую на палубе в луже алой крови, с обломанной шпагой в руке, окруженную скалящимися чудовищами. Чудовищами, которые пришли в реальный мир из ее, Шму, личных адских чертогов…
«Малефакс» устало вздохнул. Этот вздох был похож на неспешный порыв степенного старого ветра, тысячи лет шлифующего висящие в небе камни.
— Она жива. Просто сбежала. Воспользовалась переполохом той ночью, забралась в одну из приготовленных нами шлюпок — и…
Шму растерялась.
— Она похитила шлюпку?
— Уже после того, как все закончилось, если тебя это утешит. Внучка Каледонийского Гунча сочла недостойным бежать в разгар боя. Если мои расчеты ветров точны — а они всегда неизменно точны — шлюпка принцессы два дня назад должна была достичь Каллиопы.
— Но как же… Почему ты… Я думала…
— Почему я не помешал ей бежать? — немного насмешливо спросил он, — Почему не поднял тревогу? Я ведь не мог не заметить отчалившую шлюпку, верно? В конце концов, я бортовой гомункул, который ведает каждой щепкой на борту. Это ты хотела спросить, отважная воительница?
— Наверно… Я не знаю… Я…
— Прошу заметить, я со всей серьезностью чту субординацию на борту этого корабля. Но я не член экипажа. Я навигационно-управляющая система. Я могу предупредить, могу подать знак, но я совершенно не в силах оспаривать приказы старших по званию.
— Значит, кто-то… кто-то приказал тебе не мешать ей? — мысли Шму были похожи на косяк сонной сельди, — Но…
— Я всегда говорил, что ведьма на борту — одно беспокойство. Никогда не знаешь, что у них на уме.
— Корди? — глаза Шму сами собой широко открылись, на миг сбросив сладкие оковы сна, — Корди отпустила Линдру?
— Я думал, стоит подготовить еще одну шлюпку — чтоб ей самой было куда удрать, когда капитанесса схватится за саблю, — доверительно сообщил гомункул, — Шутка ли, лишиться самой ценной добычи за всю жизнь, и какой добычи!..
— Но?..
— Не пригодилась, — негромко ответил он, — Капитанесса на удивление спокойно восприняла эту новость. Заперлась в каюте, два дня пила вино и слушала патефон. Но уже сегодня выглядит куда лучше.
— Значит, ее странная болезнь…
В этот раз Шму не собиралась умолкать на полуслове, но гомункул мягко перебил ее.
— Ее странная болезнь закончилась. Как и время вопросов на сегодня. Как только сможешь оторваться от койки, пытай Корди и капитанессу сколько вздумается. А на сегодня хватит. Добрых сновидений, отважная воительница!
Шму почувствовала, что висит на рее, уцепившись за гладкое дерево руками и ощущая лицом дыхание ветра. Достаточно разжать пальцы — и она невесомо скользнет вниз. Но в этот раз там будет не твердая палуба. Там будут теплые и мягкие, согретые солнечным светом, облака. И, если Роза достаточно милосердна к одиноким трусливым убийцам, то пошлет ей какой-нибудь хороший сон. Впервые — без чудовищ, без боли и отчаянья, без страха. Может, что-нибудь про золотых рыбок. Про…
— «Малефакс»! — позвала она, чувствуя, как разжимаются сами собой пальцы, удерживающие ее по эту сторону сна.
И удивилась, когда он отозвался.
— Да?
— Там, внизу, я слышала чей-то голос… Этот голос словно звучал внутри меня. Он говорил со мной. Он напомнил мне, кто я. Он был похож на… Может, мне показалось…
— О нет, — теплый порыв ветра небрежно пробежал по ее щеке, — Это был не я. Пора тебе знать, что гомункулы не умеют читать мысли, это все выдумки. Спи.
Шму улыбнулась и наконец позволила пальцам разжаться.
ЧАСТЬ ПЯТАЯЗАПАС ПРОЧНОСТИ
«Как-то раз на Ривендже, проведя три дня в трактире,
Восточный Хуракан побился об заклад, что одолеет в
рукопашном бою тигровую акулу. Прежде, чем кто-то
успел спохватиться, он ринулся в схватку, не имея при
себе даже ножа. К ужасу и восторгу присутствующих,
спустя несколько минут акула была повержена, а старый
пират, едва державшийся на ногах, торжественно
поставил сапог на ее голову. Что касается
произнесенных победителем слов, разные источники
утверждают по-разному. Одни настаивают на том, что
он произнес: «Я бы закончил на пять минут раньше, если
б не здешний ром! Все это время я бил ту акулу, что
была четвертой в нижнем ряду, а настоящей-то была
вторая в пятом!». Другие утверждают, что дерзкий
капитан не произнес ни слова. Как бы то ни было, украшать
трактиры чучелами акул вскоре стало на Ривендже
дурной приметой».
Капитан водовоза не походил на небохода. В нем не было ни силы, ни внушительности, ни умения грациозно передвигаться по палубе. Словно в насмешку Роза наделила его коренастой фигурой и объемным животом, из-за чего он сам выглядел как бочонок — небольшой приземистый бочонок из тех, в которых каледонийцы возят херес. Но в венах его бежала отнюдь не вода и не вино, это Дядюшка Крунч понял сразу.
Увидев направленный в лицо раструб тромблона, капитан водовоза не испугался, не запаниковал, не бросился к шлюпке, чем заслужил мысленное одобрение абордажного голема. Именно так должен вести себя капитан корабля, сознающий, что сопротивление бесполезно.
— Передаю вверенный мне корабль в ваши руки, господа пираты, — спокойно сказал он, отступая от штурвала, — Соблаговолите принять командование. Я лишь надеюсь, что моему экипажу не будет причинено никакого вреда.
Умный малый. Впрочем, можно понять. Кто станет рисковать своей головой и жизнями экипажа за обычную воду?..
— Экипаж останется цел, — буркнула Алая Шельма, пряча за пояс так и не пригодившийся тромблон, — Если не забудет вовремя исполнить все мои приказы.
Пистолет можно было и не доставать, с той самой минуты, когда неуклюжая туша водовоза появилась над снежной пеленой облаков, было ясно, что оружие не потребуется. Ходящие на водовозах небоходы — самые спокойные и рассудительные люди во всем небесном океане. Они никуда не спешат и никого не боятся.
Водовоз не собирался драться. Едва лишь стремительная серия вспышек гелиографа расколола небо, он покорно спустил свои куцые паруса и лег в дрейф, ожидая прибытия абордажной партии с «Воблы».
Эта предупредительная покорность, к удивлению Дядюшки Крунча, больше разозлила Ринриетту, чем обрадовала. Он видел, с какой неохотой она сунула за пояс тромблон, видел, как впилась обтянутая алой перчаткой рука в рукоять сабли. Словно капитанесса рассчитывала на славную драку и теперь, поняв, что ей не придется сделать ни единого выстрела, едва сдерживалась, чтоб выплеснуть злость на первого попавшегося.
— Этот корабль теперь собственность Алой Шельмы, — отчеканила она, пристально разглядывая выстроенных Дядюшкой Крунчем пленных небоходов, — Кто-нибудь хочет оспорить мое право?
Капитан-бочонок лишь пожал плечами.
— Да забирайте его с потрохами. До последней доски. Все ваше. И двести тонн воды не забудьте. Вода неважная, давно протухла, только для балласта и сгодится, но вся ваша до капли.
Уловив в голосе капитана неуместную дерзость, Дядюшка Крунч развернулся в его сторону и сделал вид, будто пристально его изучает. Капитан и сам мгновенно протух — сделался ниже ростом, обмер, побледнел лицом. Замершая на капитанском мостике стальная туша абордажного голема пугала его куда больше тромблона в капитанской руке. Алая Шельма, без сомнения, это заметила. И едва ли это ее порадовало.
— Разбить корабельного гомункула, выбросить за борт все гелиографы, — сквозь зубы приказала она, — и построить команду на юте для дальнейших распоряжений.
— Слушаюсь… госпожа Алая… Пройдоха, — капитан водовоза с нехарактерной для его комплекции стремительностью уже спешил покинуть мостик, — Дайте пять минут…
Когда все посторонние убралась с глаз долой, Ринриетта немного расслабилась — Дядюшка Крунч видел, как на полдюйма опустились ее напряженные плечи. Но непонятная злость еще не покинула капитанессу. Она все еще бурлила внутри, искала выхода. Правы небоходы, говорящие, что если капитан не в настроении, лучше обойти его, как грохочущую на горизонте бурю и идти до тех пор, пока небо вокруг вновь не станет ясным. Но с Ринриеттой все было не так просто. Ее буря клокотала уже без малого две недели.
Она старалась держать эту бурю под контролем, но Дядюшка Крунч видел. Наверняка замечали и остальные члены экипажа «Воблы». И то, как сдержанно она в последнее время говорит, как тщательно, словно порох, взвешивает каждое слово, не давая истинным чувствам вырваться наружу. Она почти перестала появляться в кают-компании, а если появлялась, то садилась за дальний стол и ела в одиночестве. Она никого не корила, даже когда были основания, напротив, сделалась столь холодно-вежливой, что даже Корди стала смущаться, встретив ее на палубе.
«Что внутри тебя? — подумал Дядюшка Крунч, украдкой наблюдая за тем, как капитанесса, заложив по привычке руки за спину, неподвижно стоит возле штурвала, разглядывая пустые небеса, — Что внутри меня самого, я знаю. Там ослабевшие от постоянного натяга пружины, ржавые валы и источенные шестерни. А что внутри тебя, Ринриетта?»