— Подъем! — крикнул он, осторожно приподнимая грузовой клешней канонира за ворот камзола, — Нет времени! Вверх!
Ринриетта тем временем привела в себя Шму. Та не сразу поняла, где находится, а когда поняла, первым делом метнулась с испуганным возгласом к Габерону.
— Ты ранен, Габби?
— Полный порядок, — Габерону приходилось говорить сквозь зубы, сдерживая дыхание, — Но, кажется, мне понадобится деревянная нога. Как думаешь, красное дерево еще не вышло из моды?..
— Нога на месте, — буркнул Дядюшка Крунч беззлобно, помогая канониру подняться, — Обычный перелом. Но танцевать на ней ты будешь не скоро… А ну вверх! На крышу! Шму, тащи этого балабола! Ну!
Ассассин была ниже Габерона на две головы, а уж по комплекции и вовсе терялась на его фоне, но каким-то образом сумела поддержать канонира под руку.
— Держись за меня. Я вытащу.
— Благодарю покорно, госпожа баронесса, — Габерон заскрипел зубами от боли, — Но ваша настойчивость меня смущает. Неужели все готландцы столь чужды тактичности?..
Ассассин внезапно выпрямилась, так, что ее лицо оказалось почти вровень с согнувшимся канониром, а глаза их вдруг и вовсе оказались совсем близко. И в этот раз она не отвела взгляд. Напротив, впилась в его лицо так, словно хотела, чтоб оно было последним, что она видит.
— Габби… Габби, заткнись!
Шму потащила Габерона в сторону лестницы. И хоть она заметно пошатывалась под его весом, Дядюшка Крунч решил, что свое слово она сдержит. Быть может, Пустота больше и не давала ей сил, зато ее собственных, заключенных в тощем угловатом теле, вполне хватало на двоих…
Здание уже ходило ходуном, да так, словно его за все углы трепали огромные киты. Со зловещим хрустом лопался паркет, обнажая содрогающиеся в конвульсиях перекрытия, с потолка падала пластами штукатурка, лестница раскачивалась из стороны в сторону, будто веревочный трап в шторм…
— Ринриетта! Ринриетта!
С жалобным звоном на пол попадали изящные бронзовые карнизы. Из-за алебастровой пыли, облаками висящей в воздухе и облепившей линзы Дядюшки Крунча, он едва видел контуры окружающих предметов. Но лестница на крышу все еще была на месте, хоть и жутковато пошатывалась, скрипя всеми ступенями. Наконец он увидел Ринриетту и облегченно вздохнул — она уже была на лестнице. Он хотел было двинуться вслед за ней, но замешкался на несколько секунд — под ногами обнаружилось нечто важное, нечто, что он не хотел бы оставлять здесь.
Подъем по лестнице оказался серьезным испытанием для его старого изношенного тела. Оно и в лучшие времена с трудом переносило подъем по крутому корабельному трапу, сейчас же готово было развалиться по всем швам. У каждого устройства, будь то корабль или что-то другое, есть заложенный при создании запас прочности… Дядюшка Крунч отгонял эту мысль, но она вилась вокруг, словно голодная рыбина, норовя цапнуть исподтишка.
Они не успевали. Лестница разрушалась на глазах, превращаясь в нагромождение расползающихся брусьев, ступени норовили уплыть из-под ног, в глаза сыпалась деревянная труха и чешуйки краски. Все здание уже ходило ходуном, и Дядюшка Крунч не хотел даже думать, на что похож остров. Он просто вслепую брел вперед, с трудом разбирая в страшном скрежещущем и скрипящем водовороте алый отсвет капитанского кителя.
Габерон, кажется, чувствовал себя не лучше. Каждая ступень для него была сродни непреодолимой стене, на которую он карабкался, рыча от боли и злости. Шму отчаянно тащила его вверх, но она сама была не в лучшем положении, ее ноги то и дело соскальзывали с разъезжающихся ступеней, а облака оседающей штукатурки заставляли надрывно кашлять.
— Быстрее, Габби! Ну пожалуйста, быстрее! — Шму чуть не плакала от бессилия, вновь и вновь пытаясь приподнять его, чтоб преодолеть очередную ступень, — Еще чуточку!
— Вперед, баронесса! — удивительно, но даже оскал боли на лице Габерона походил на ухмылку, — Вытащите меня из этой переделки и, клянусь, я отдам вам все, что у меня есть!
— У тебя ничего нет, — Шму всхлипнула, то ли от тяжести, то ли от страха, — Мне не нужны твои расчески и шампуни…
— Ах так… Тогда как на счет моих руки и сердца?
— Заткнись, Габби, заткнись!
— Я вполне серьезен, уфф-ф-ф… Кроме того, всегда хотел сделаться бароном. Карьера пирата в последнее время делается чересчур обременительна… Ох!
Дядюшка Крунч представил, какой хаос сейчас творится внизу. Как кричат в панике клерки, позабыв про свои сложные счетные машины и котировки серебряных акций, как мечется из стороны в сторону мистер Роузберри в своем нелепом платье с турнюром, неудавшийся хозяин новой эпохи, заламывая руки, крича о помощи — и ему на какой-то миг стало легче.
Когда они вывалились на крышу, отплевываясь от густой пыли и древесной трухи, та уже выглядела как проломленная ядрами палуба корабля, готовая развалиться от малейшего порыва ветра. Аккуратная ухоженная терраса на глазах превращалась в беспорядочное месиво, обломки черепицы водопадами ссыпались вниз, вдоль готовых ввалиться стен. Но Дядюшка Крунч почти не заметил этого — потому что над островом, заслоняя солнце и играя ветром в парусах, висела «Вобла».
Баркентина возвышалась над Эребусом, невозмутимая, огромная, как царственная мифическая рыбина. Дядюшка Крунч испытал прилив нежности к этому глупому и старому, как он сам, сооружению.
— Концы! — крикнула Алая Шельма, — Хватайтесь за концы!
Корди и Тренч не теряли времени даром, с облегчением понял он. С палубы баркентины уже опускались тросы с петлями. Узлы явно вязались наспех, но Дядюшке Крунчу было не до того. Убедившись, что Шму уже привязала раненого Габерона, Алая Шельма проворно стала опутывать веревкой его самого.
— Потерпи еще немного, дядюшка. Еще страховочный… И еще тут.
— Ты опять вяжешь буйрепный узел вместо выбленочного, — проскрипел он укоризненно, — Когда вернемся, сядешь за Кодекс и будешь читать его неделю подряд.
— Извини, дядюшка. Но я научусь. Обязательно научусь.
— У твоего старика тоже не всегда выходило с узлами, — снисходительно проскрипел Дядюшка Крунч, — Однажды он попытался завязать двойной топовый, а случайно связал новый свитер…
Алая Шельма лишь усмехнулась, обвязывая себя страховочной петлей. Ее лицо было залито кровью из многочисленных царапин, оставленных рапирой мистера Роузберри, перепачкано, покрыто штукатуркой и мелким древесным сором, но Дядюшка Крунч все же разглядел эту усмешку, и враз почувствовал себя легче.
— Ты кое-что забыла там, внизу, Ринриетта, — он поднял едва повиновавшуюся лапу и водрузил ей на голову алую треуголку. Помятая и грязная не меньше, чем ее хозяйка, та легко заняла полагающееся ей место, — Не дело капитану разбрасываться своими вещами, а?
От него не укрылось, с каким облегчением она вздохнула. Пусть это был всего лишь кусок алой ткани, к тому же прилично потрепанный ветрами и невзгодами, он все еще значил для нее и, судя по всему, значил немало.
Крыша походила на верхушку осыпающейся горы с оползнями из черепицы и каскадами из кирпича. Дядюшка Крунч видел, как разъезжались, обнажая балки, перекрытия, как бесшумно лопались лестницы, превращаясь в бесформенное месиво из дерева и камня, как, дрогнув, заваливаются несущие стены…
— Вверх! — крикнула Алая Шельма во все горло, — «Малефакс», тащи нас!
— Ходу! — крикнула капитанесса, едва лишь затянув на себе петлю, — Вверх, «Малефакс»! На всех парах!
«Малефаксу» не требовалось повторять дважды. Над баркентиной разлился магический дым, лениво шлепающие по воздуху колеса пошли все быстрее и быстрее, черпая воздух вперемешку с клочьями облаков. Дядюшка Крунч ощутил, как тряхнуло корпус судна от резкого подъема, а потом обнаружил, что его ноги больше не упираются в крышу. Что он летит в веревочной петле, точно кусок хлеба на леске сорванца, вздумавшего потягать с чердака плотву самодельной удочкой…
Под ними, быстро уменьшаясь в размерах, плыл Эребус. Но он больше не был островом. Он окутался клубами земляной пыли, сделавшись из веретенообразного бесформенным, какая-то сила сотрясала его так, что слышались глухие хлопки — это где-то в его недрах лопались, как обычные галеты, огромные литосферные плиты. Дядюшка Крунч видел, как по всей длине острова вскрываются трещины, огромные и глубокие, как раны от абордажного тесака. Как лопаются, выворачиваясь, земляные пузыри, как в Марево летят сотни и тысячи фунтов земли и песка. Даже рыбы бросились врассыпную, спасаясь от гнева неизвестной стихии.
— Селедка под майонезом! — Алая Шельма не сдержалась, она тоже заворожено смотрела вниз, в бурлящую и рассыпающуюся клоаку, бывшую когда-то небесной твердью, — Никогда не видела ничего подобного… Кто-нибудь видит этого мерзавца?
Капитанессе не потребовалось уточнять, кого она имеет в виду.
— От Эребуса не отходил ни один корабль, — пропыхтел Дядюшка Крунч, наблюдая за тем, как складывается внутрь себя резиденция «Восьмого Неба», похожая с высоты на изувеченный игрушечный домик, — Ему крышка. Роза мне свидетель, по сравнению с ним даже ядовитая медуза покажется сущим агнцем, только не пожелал бы я ему такой смерти…
— Он мог уцелеть в завале, — неуверенно предположила Алая Шельма, пристально вглядываясь вниз, — Чем отвратительнее рыба, тем она живучее…
«Малефакс» осторожно кашлянул. Его голос все еще был слаб, но быстро обретал привычные интонации, в которых чуткому уху Дядюшки Крунча всегда чудился сарказм.
— Едва ли это ему поможет, прелестная капитанесса. Если верить колебаниям воздуха, остров находится на той стадии разрушения, когда процесс становится необратимым. Вибрации раскололи его изнутри, высвободив содержащиеся в породе чары, так что теперь он не более чем груда мусора на высоте в четыре тысячи футов. Не знаю, как Тренч это сделал, но испытываю искреннее восхищение.
— Тренч?
— О да. Он швырнул что-то из своей сумки. Ну, знаете, той, что вечно таскает с собой.
— В таком случае у него еще меньше причин попадаться каледонийским властям, чем у нас, — пробормотал Габерон, опасливо потирая шею, — Если мне не изменяет память, во всем пространстве Унии за разрушение острова полагается петля.