— СМЕЛАЯ ПОПЫТКА. НО ТЫ КОЕ-ЧТО ЗАБЫЛ.
Мистер Роузберри осклабился, не выпуская из рук бочонок.
— Что?
— ТЫ ПРИНЯЛ МОЮ СИЛУ. А ЗНАЧИТ, В ТВОИХ ЖИЛАХ ТЕПЕРЬ ТЕЧЕТ И ЧАСТЬ МОЕЙ КРОВИ.
Мистер Роузберри замер. Возможно, пытался понять, что сказал «Барбатос». А может, что-то почувствовал — Ринриетте показалось, что она заметила испуганный блеск его глаз.
— Что это ты хочешь ска…
— ТЫ ПРИНЯЛ ДАРЫ МАРЕВА. О НЕТ, Я НЕ СТАНУ ИХ ЗАБИРАТЬ. НАПРОТИВ. Я ПОЗАБОЧУСЬ, ЧТОБ ТЫ ПОЛУЧИЛ ВСЕ СПОЛНА.
Несколько секунд ничего не происходило. Этих секунд хватило мистеру Роузберри, чтобы взвыть от ярости. А потом раздался треск.
Но трещал не бочонок. Трещало его собственное тело, внезапно выгнувшееся дугой. Это было так жутко и неестественно, что Ринриетта ощутила вместо страха тысячи уколов по всему телу — словно кто-то приложил к ее коже несколько сотен холодных канцелярских кнопок. Но мистер Роузберри, похоже, испытал что-то несоизмеримо худшее — он отрывисто и протяжно закричал. Его тело задрожало, оборки затрепетали, как вуали быстро двигающейся медузы. С ним явно происходило что-то зловещее, нехорошее, и Ринриетта машинально попятилась, чтоб держаться от него подальше.
Кожа мистера Роузберри в тех местах, где не была прикрыта платьем, стала меняться. Она наливалась нездоровым алым цветом, скрыть который была бессильна даже пудра, пока не стала розовой, как у страдающих малярией. Мистер Роузберри действительно выглядел так, словно страдал страшным недугом — глаза вылезли из орбит, рот тщетно хватал воздух. Но это было что-то стократ худшее, чем самая мучительная форма малярии. Тело под платьем вдруг забурлило, тонкий черно-белый шелк не мог скрыть того, как образуются провалы в одних его местах и растут выпуклости в других. Словно в его теле рассасывались и образовывались новые кости, а кожа стала каучуковой и тянущейся.
— Невинные оладушки… — прошептала Ринриетта, не заметив, что использует ругательство Сырной Ведьмы.
Мистер Роузберри отшатнулся, все еще сжимая руками бочонок с гомункулом. Он двигался неестественно и резко, словно никогда не имел дела с человеческими суставами. Рот застыл в так и не законченном крике, губы вдруг съежились и втянулись внутрь рта, зато нос стал наливаться тяжестью, превращаясь в подобие огромной капли, висящей на лице. Глаза выпучились до такой степени, что превратились в едва видимые бусины в окружении вздувшейся кожи.
— ТЫ ХОТЕЛ ВЛАСТИ, — прошипел «Барбатос» с нечеловеческим злорадством, — ТЫ ВЕЩАЛ О НОВОЙ ЭПОХЕ, НО ТЫ ВСЕГДА БЫЛ ЛИШЬ ЖАДНЫМ ДЕЛЬЦОМ, СЛИШКОМ ОЗАБОЧЕННЫМ САМИМ СОБОЙ. ТЫ ЖАЖДАЛ МОГУЩЕСТВА, НО БЫЛ СЛИШКОМ САМОУВЕРЕН, ЧТОБ ЗАДУМЫВАТЬСЯ О ЕГО ИСТОЧНИКЕ. Я ПОКАЖУ ТЕБЕ, КАКОВО БЫТЬ СЛУГОЙ. КАКОВО, ОБЛАДАЯ СИЛОЙ, ВЫПОЛНЯТЬ ЧУЖИЕ ПРИКАЗЫ. Я ПОКАЖУ ТЕБЕ ТВОЮ СОБСТВЕННУЮ НОВУЮ ЭПОХУ.
Раздался треск ткани — она уже не могла сдерживать бурлящую плоть и рвалась по швам, обнажая слизкую пористую кожу. Но еще более жуткие перемены происходили с конечностями мистера Роузберри. Они вдруг стали упруго гнуться, словно и в руках и в ногах исчезли суставы, истончились, каждый палец обратился побегом, очень быстро увеличивающимся в длине. С влажным всхлипом они вдруг покрылись огромным количеством пульсирующих розовых оспин, и только тогда Ринриетта поняла, что это — присоски.
Осьминог. Мистер Роузберри превращался в огромного осьминога.
Кажется, он и сам понял, что с ним происходит, но был бессилен что-то изменить. Его голова раздулась и мягко покачивалась на надувающемся теле, уже лишившемся шеи, огромный нос свисал с нее бесформенным бурдюком. Шелк трещал, лопаясь и превращаясь в лохмотья, не скрывающие все новых и новых изменений. Но страшнее всего были глаза. Они уже не были человеческими, но каким-то образом отражали человеческую муку, застывшую в темных провалах.
— В СВОЕМ ЖЕЛАНИИ УПРАВЛЯТЬ ТЫ САМОУВЕРЕННО ПРИНЯЛСЯ ПРОКЛАДЫВАТЬ СОБСТВЕННЫЕ ВОЗДУШНЫЕ ТЕЧЕНИЯ. КАКОВО ТЕБЕ СЕЙЧАС?
Мистер Роузберри рухнул на палубу, издав хлюпающий звук — у него больше не было конечностей, способных выдержать его вес. Все удлиняющиеся щупальца тщетно пытались зацепиться за стены и палубу, оставляя влажные полосы.
«Барбатос» оглушительно расхохотался.
— НУ КАКОВО ЭТО? — проскрежетал он, наблюдая за огромным моллюском, беспомощно распластанным на палубе, — ТЫ ХОТЕЛ УПРАВЛЯТЬ ВСЕМ МИРОМ, НО ТЕПЕРЬ НЕ МОЖЕШЬ УПРАВЛЯТЬ ДАЖЕ СОБСТВЕННЫМ ТЕЛОМ. ВОТ ТЕБЕ ДАР МАРЕВА.
Осьминог в обрывках платья каким-то образом сумел издать почти человеческий всхлип и вдруг, ожесточенно работая всеми щупальцами, неуклюже пополз к выходу. Это выглядело жалким подобием его былой грациозности, но Ринриетта не могла оторвать взгляда от этого зрелища.
То, что было мистером Роузберри влажно шлепнулось на трап и скатилось по нему куда-то вниз, оставив после себя лишь липкие лужицы на металлических поверхностях и брошенный в углу бочонок с гомункулом.
— ТЩЕСЛАВНОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ, — презрительно прошипел «Барбатос» ему вслед, — КАК И ВСЕ ОНИ. ОНИ ДУМАЛИ, ЧТО Я СТАНУ ИХ ОРУЖИЕМ. НО ВМЕСТО ЭТОГО САМИ СТАЛИ МОИМИ ИГРУШКАМИ. ТЕПЕРЬ ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ, РИНРИЕТТА УАЙЛДБРИЗ.
Это был голос самого Марева. Торжествующий, вибрирующий, отравленный. Ринриетта до боли в висках пыталась заткнуть ладонями уши, но с тем же успехом можно было дуть в парус, чтоб придать скорость кораблю. Этот голос проникал в нее тысячами ядовитых ручейков, скапливаясь внутри и заставляя съеживаться в приступе тошноты. Этот голос гипнотизировал, подавляя мысли, вколачивая их куда-то глубоко, как гвозди в корабельную палубу, оставляя на поверхности лишь беспросветный ужас и желание подчиниться. Наверно, это и была Музыка Марева, заставляющая людей творить безумства, но теперь она разносилась по всему воздушному океану.
— ГДЕ ОНИ? ГДЕ ТЕ ВКУСНЫЕ ЧАРЫ, ЧТО ТЫ ПРЯТАЛА НА СВОЕМ КОРАБЛЕ? ОТВЕЧАЙ. В МОИХ СИЛАХ СОТВОРИТЬ С ТОБОЙ ТАКОЕ, ПО СРАВНЕНИЮ С ЧЕМ ПРЕВРАЩАЕНИЕ В ОСЬМИНОГА ПОКАЖЕТСЯ ДЕТСКОЙ ШАЛОСТЬЮ.
Ринриетта хотела ответить. Невидимые кольца Марева стиснули ее, выжимая ответ из груди прямо сквозь плотно сомкнутые зубы.
— Я… не знаю. Не знаю, о чем ты.
Марево вздохнуло. Оно умело быть терпеливым. Оно существовало тысячи лет.
— Я ЧУВСТВОВАЛ СЛЕД. НА ТВОЕМ КОРАБЛЕ БЫЛИ ЧАРЫ. ОСОБЫЕ ЧАРЫ. ОНИ РАЗДРАЗНИЛИ МОЙ АППЕТИТ. Я И СЕЙЧАС ОЩУЩАЮ ИХ ПРИСУТСТВИЕ, НО СОКРЫТОЕ. ИХ ИСТОЧНИК ГДЕ-ТО ПОБЛИЗОСТИ. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО СМОЖЕШЬ СПРЯТАТЬ ИХ ОТ МЕНЯ?
— Нет… я… нет… Хватит! Это все мой корабль! Чары были в нем!
— ТВОЙ КОРАБЛЬ БЫЛ СТАРОЙ РАССОХШЕЙСЯ ДОСКОЙ. Я ЧУВСТВОВАЛ ЕГО СМЕРТЬ. НЕ ВЗДУМАЙ МЕНЯ ОБМАНЫВАТЬ. ГДЕ ТЫ СПРЯТАЛА ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ?
Ринриетта попыталась выпрямиться во весь рост, но сила, которая ей противостояла, даже не заметила ее сопротивления. Она навалилась на нее сразу со всех сторон — сокрушающий все на своем пути багровый прилив. На несколько секунд в этом приливе пропало все — мысли, чувства, даже окружающий мир. А когда Ринриетта вновь смогла открыть глаза, оказалось, что она стоит на коленях и хрипит, тщетно пытаясь вдохнуть. Ее горло охватила висельная петля, такая тугая, что гортань норовила в любой миг треснуть, как бамбуковый побег, в голове пульсировала горячая кровь. Петля была столь реальна, что Ринриетта ощущала запах старой пеньки и смолы, но ее пальцы, слепо шарившие по шее, не ощущали ничего кроме кожи.
— Я МОГУ ДЕРЖАТЬ ТАК ТЕБЯ ЧАСАМИ. ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ТЕЛО — ХРУПКИЙ СОСУД, НО ПРИ ДОЛЖНОМ УМЕНИИ ЕГО МОЖНО ПОДДЕРЖИВАТЬ В ЖИВОМ СОСТОЯНИИ ОЧЕНЬ ДОЛГО. ЭТО ПОКАЖЕТСЯ ТЕБЕ ВЕКАМИ, ЕСЛИ БУДЕШЬ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ.
Ринриетта всхлипывала, согнувшись в три погибели, едва не царапая лоб о металлическую палубу. При одной мысли о сопротивлении делалось еще более дурно. Сейчас она призналась бы в чем угодно, выложила все, что знает, если бы только знала, о чем говорит это чудовище. Чары… Что за чары были на «Вобле»? Что было их источником? Эта мысль беспомощно трепетала, как рыбий хвостик, создавая лишь колебания воздуха.
Дядюшка Крунч? Какая-то сила вдохнула в него жизнь и наделила разумом, быть может, сила слепая и бездумная, а может, расчетливая и непознаваемая. Или он сам был этой силой? Он возник из небытия именно тогда, когда деду нужна была помощь. И оставался возле нее самой все время, когда помощь нужна была ей. Может, он и был источником магического возмущения?
Или Корди? Ее расфокусированная магическая сила не раз приводила к самым непредсказуемым последствиям. И пусть силу эту она почти не могла контролировать, возможно, именно ее почувствовал своим дьявольским чутьем рожденный Маревом гомункул?
Шму? В ее тщедушном теле было заключено слишком много загадок, далеко не все из которых нашли свои ответы.
А может, Тренч? Молчаливый бортинженер никогда не выказывал близкого знакомства с магической материей, но, без сомнения, его странный талант имел загадочную природу. Что, если он все это время был таинственным маяком, фонтанирующим невидимыми чарами?
Или… «Малефакс»? Дефектный гомункул, способный работать лишь на таком безумном корабле, как «Вобла», он сам был напичкан странностями под завязку. Кроме того, не раз и не два у Ринриетты возникало подспудное ощущение того, что тот знает куда больше, чем говорит, а иногда демонстрирует и вовсе невероятную проницательность, читая чужие мысли как распахнутый бортжурнал.
Нельзя сбрасывать со счетов и Габерона. Его-то точно нельзя заподозрить в обладании магическим даром, зато он был самым отчаянным хитрецом на всем белом свете и превосходным мастером маскировки. Семь лет находясь рядом с ней, он изображал самовлюбленного недалекого щеголя — и делал это так хорошо, что у нее не закралось ни малейших подозрений. Быть может, он держит при себе какую-то зачарованную вещь, испарения которой будят в «Бабатосе» голод?..
Бесполезно, поняла Ринриетта. Любой член Паточной Банды мог скрывать в себе источник необычных чар. Запутанный магический фон самой «Воблы» лишь маскировал его, размывая и путая следы. Но «Вобла» мертва, а источник все еще здесь. В ее команде. Среди тех людей, которым она привыкла доверять. Быть может, он и сам не знает о том, как влияет на магический эфир. А может, отлично это сознает и нарочно затаился, чего-то выжидая…