Не было ни перехода, ни озарения, ни боли. Ничего не было. Еще мгновенье назад она представляла собой воющий от ужаса и гаснущий импульс — и вот под ногами уже упругое дерево палубы, а щеку небрежно теребит ленивый ветер. Это было столь внезапно, что она не успела даже испугаться. Лишь судорожно впилась в штурвал, оказавшийся неподалеку — так, что едва не затрещали пальцы.
— Копченый лосось!
Она выкрикнула это вслух, испытав при этом немыслимое облегчение. Звуки снова были звуками, слова — словами. Что бы ни произошло, она выбралась из кипящего варева, которое норовило затянуть ее и растворить без остатка. Она снова вернулась и…
Ринриетта быстро обернулась. Без сомнения, она была на капитанском мостике большой трехмачтовой шхуны, по всем признакам похожей на баркентину. Этот корабль она бы узнала мгновенно, даже не глядя на выбитое в медной окружности штурвала название.
Она узнала трещины на потертых досках палубы, полированные рукояти штурвала и тысячи других мелочей, о которых раньше даже не думала. Потрепанные паруса были опущены, но пусты — даже ветер не трещал в прорехах.
Это был ее корабль. Подарок деда. Тот самый, который на ее глазах ушел в Марево, объятый пламенем. Каким-то образом она вновь оказалась на нем. На пустом капитанском мостике, в полном одиночестве. Но сейчас ей не хотелось знать, как это произошло.
— «Вобла»… — одними губами произнесла она, чувствуя, как предательски слабеют колени, — «Воблочка»…
«Не совсем, прелестная капитанесса».
— «Малефакс»? — она резко обернулась, словно подсознательно надеялась увидеть гомункула.
Но, конечно, никого не увидела. Палуба баркентина была пуста, лишь колыхались лениво свободные концы такелажных тросов. Ни ритмичного скрипа механических ног Дядюшки Крунча, ни заразительного смеха Корди, ни мурлыканья Габерона… Раньше корабль всегда был наполнен звуками чужого присутствия, даже когда не фонтанировал магией. Сейчас он был пуст, Ринриетта вдруг мгновенно осознала это, словно пронеслась за секунду по всем его отсекам и палубам.
«Как и прежде — к вашим услугам!»
Она ощутила краткий приступ облегчения. Хотя бы «Малефакс» остался с ней, где бы она ни находилась. А это уже многого стоило.
— Хвала Розе! — пальцы сами собой сложились в разнонаправленный знак, — Почему мы на «Вобле»? Где остальные? Что произошло?
«Слишком много вопросов, — почему-то он отвечал ей не колебанием ветра, как обычно, а тонким магическим шепотом, похожим на шелковую ленту, пропущенную сквозь сознание, — Наверно, мне лучше отвечать на них по очереди. Прежде всего, мы не на «Вобле».
Ринриетта испуганно оглянулась. Но мачты были на месте, как и палуба, как и штурвал с потемневшей от времени медью.
— Я всегда узнаю свой корабль. Это «Вобла».
«Скорее, ваше представление о ней».
Она прикоснулась рукой к штурвалу. Шероховатый и тяжелый, он был немного теплым на ощупь, словно еще хранил чужое прикосновение. Она ощутила каждый заусенец на дереве, каждую вмятинку.
— Но я…
«Оглянитесь получше».
Она оглянулась. И едва подавила испуганный возглас.
Корабль висел в пустоте. Иногда, особенно на больших высотах и в ясную погоду, небо бывает настолько прозрачным, что кажется, будто корабль застыл в хрустале. Но сейчас это было что-то другое. Окружающая «Воблу» прозрачность казалась неестественной. Вот отчего ей показался странным ветер… Ринриетта тщетно прищурилась, пытаясь разглядеть хотя бы крошки облаков на горизонте, но не увидела даже завалявшейся тучки. Задрала голову — и не обнаружила солнца. Заглянула за борт и тихо охнула — вместо привычной дымки Марева под килем «Воблы» тянулась та же самая пустота, пугающая и манящая одновременно. Пустота, не ограниченная даже горизонтом.
— Все ясно, — Ринриетта нашла в себе силы улыбнуться, — Я умерла. А это, значит, Восьмое Небо во плоти. Что ж, не самый дурной вариант. Я представляла это себе… иначе.
«Вы живы, — терпеливо произнес «Малефакс», — Но в довольно смешанном состоянии души. Это что-то вроде… магической контузии».
— Что это значит?
«Вы подверглись крайне интенсивному магическому излучению. Обычно люди слабо чувствительны к нему, но вы оказались практически в эпицентре магического удара. Как и мы все».
Ринриетта вспомнила хаотическую круговерть, которая едва было не поглотила ее без остатка.
— Значит, мы оказались между молотом и наковальней?
«Можно сказать и так. Человеческому сознанию опасно находиться между двух существ, обладающих столь огромной силой — магическое напряжение столь сильно, что даже ткань мироздания гудит от напряжения, что уж говорить о ваших слаборазвитых чувствах и ощущениях…»
— Так я в мире чар?
«Ну что вы! — гомункул благодушно рассмеялся, — Любой человек мгновенно сошел бы с ума, если бы ему удалось проникнуть мыслями в магический эфир. Это другое пространство, живущее по другим законам, принципиально чуждым законам вашей логики. Скажем так, вы оказались меж грозовых фронтов».
Ринриетта топнула ногой по палубе, на что доски отозвались хорошо знакомым ей стуком.
— Последнее, что мне сейчас надо — рассуждения о природе магических чар! Где я, чтоб тебя?
«Малефакс» задумался на несколько секунд — верный признак того, что ответ сложно облечь в простую формулировку. Она терпеть не могла, когда он надолго задумывается.
«Физически — там же, где и прежде, на мостике «Барбатоса», — наконец отозвался он осторожно, — Ментально… Скажем так, ваше сознание из-за встряски нашло убежище в мире нематериального. Вы подсознательно захотели найти убежище, чтоб сберечь разум — и ваш разум мгновенно изобразил подходящее место. Должно быть, капитанский мостик «Воблы» остается для вас местом успокоения, где вы ощущаете себя в безопасности.
Ринриетта кивнула.
— Пока он не сгорел на моих глазах. Значит, я на воображаемом корабле?
«В некотором роде. Ваше сознание нашло убежище, чтоб переждать магическую бурю, а я…»
Убежище. Она вдруг вспомнила почерневшую, местами провалившуюся палубу и клочья пылающих парусов над ней. Картина была столь живая и жуткая, что Ринриетта поспешила задать следующий вопрос:
— Ты тоже плод моего воображения?
«Скажем так, я нематериально присутствую в ваших мыслях, поскольку вошел в соприкосновение с ними. Как я уже когда-то говорил, человеческие мысли в ограниченной части спектра пересекаются с частотами магического излучения, оттого…»
— У тебя есть доступ к человеческим мыслям? Значит, ты все-таки можешь их читать или…
«Малефакс» испустил усталый вздох.
«У меня нет возможности читать мысли, я уже не раз говорил об этом. Но мне почему-то показалось, что вы хотите спросить меня не об этом».
Он был прав. У нее было достаточно куда более важных вопросов. У нее были тысячи куда более важных вопросов.
— Где моя команда?
«Каждый из них видит сейчас свой сон».
Она испытала облегчение. Пусть корабль, на котором она стоит, всего лишь рожденный ее воспоминаниями призрак, она все равно остается капитаном, а первая обязанность капитана — заботиться о своих людях.
— Что происходит там? — она ткнула пальцем в неопределенном направлении. В мире, где не было неба, направления не имели смысла, — В реальном мире?
«Малефакс» испустил протяжный вдох.
«Там происходит бой, — с непонятной торжественностью произнес он, — Впрочем, это, наверно, неподходящее слово. Бой — скучное противостояние двух кораблей, осыпающих друг друга снарядами, здесь же… Здесь происходит то, что может произойти лишь единожды за всю историю воздушного океана. Два магических существа исполинской силы рвут друг друга в клочья, как хищные рыбы. Мегалодоны. Базилозавры. Левиафаны. Жуткое и вместе с тем величественное зрелище, как если бы день бился с ночью или северное полушарие с южным. Хорошо, что ваши человеческие органы чувств слишком слабы, чтоб передать и малую толику того, что вижу я, иначе ваш разум попросту не выдержал бы подобной картины!..»
Ринриетта вспомнила светящиеся отростки, поднимающиеся навстречу черным щупальцам «Барбатоса» и сплетающиеся с ними. Ей надо было задать вопрос, который пришел на ум самым первым, но который она безотчетно вновь и вновь отодвигала в сторону, чтоб не выбрался на язык.
Ей надо было задать самый сложный вопрос — ответ на который у нее уже был.
— Кто это? — спросила она громко и отчетливо, — С кем сражается «Барбатос»?
«Малефакс» долго не отвечал. Очень долго. Она терпеть не могла, когда он молчит, слишком уж часто затянувшееся молчание гомункула служило дурным признаком. Верным знаком того, что ответ не понравится капитанессе. Но Ринриетта терпеливо ждала.
«Я-то думал, вы уже догадались сами, прелестная капитанесса…»
— Кто?!
«Аргест».
Она думала, что это слово оглушит ее, как выстрел из пушки, но нет. Всего лишь на миг закружилась голова.
Она знала это. Знала с того самого момента, как увидела плавящиеся башни Ройал-Оука. В воздушном океане существовала лишь одна сила, способная на подобное. Сила, о природе и нраве которой ей не хотелось даже задумываться. Ринриетта стиснула зубы. Она знала, что, хочет того или нет, ей придется задать еще много вопросов.
— Почему ты считаешь, что это он? — хрипло спросила она.
Пальцы машинально крутили пуговицу на груди — воротник кителя отчего-то начал жать шею. Еще одно напоминание о том, что все вокруг — сотканная из воспоминаний иллюзия. Ее собственный китель давно превратился в зияющую прорехами рванину, едва сохранявшую первоначальный цвет. Этот же был превосходно выстиран выглажен, словно всего часом ранее покинул лучшую каледонийскую прачечную, а цветом напоминал свежий январский рассвет.
«Это он, — безапелляционно ответил «Малефакс», — «Аргест». Я узнал узор его чар в магическом эфире. Поверьте, такой узор ни с чем не спутать! Это может быть только он».
— И он явился к Ройал-Оуку неведомо откуда, чтоб сразиться с «Барбатосом»? После того, как спал где-то семь лет? Я столько времени рыла носом все известные и неизвестные ветра, чтоб отыскать его, я чуть не угробила весь свой экипаж, я потеряла корабль, я потеряла Дядюшку Крунча… — В этом мире не было воздуха, но Ринриетте пришлось на миг прерваться, чтоб сделать вдох, — А он… Вот так запросто явился сюда? Как ученая форель на свист? Так может, мы зря искали треклятое Восьмое Небо, «Малефакс»? Может, мне достаточно было подняться на мачту и хорошенько крикнуть, а?