Гомункул испустил протяжный вздох.
«Если вы опять подозреваете предательство…»
Ринриетта бросила вилку за плечо. Та даже не издала звона, вероятно, растворилась еще в воздухе.
— Нет. Этот акт мы уже прошли. Но если «Аргест» так могущественен, как мы представляем, что мешало ему создать человеческую оболочку, как мы создаем искусственных рыбок для приманки? Создать — и наделить ее разумом, чувствами, личностью, сделав неотличимой от настоящего человека?
«Вынужден напомнить, что он…»
— Он ребенок. Я помню. Но дети часто неосознанно подражают взрослым, и зачастую весьма талантливо. А «Аргест», без сомнения, очень талантлив. Он мог создать себе живой сосуд. Это ведь возможно?
По кают-компании «Воблы» прошелестел короткий неуверенный зигзаг сквозняка.
«Не могу сказать, что мне нравится ход ваших мыслей, прелестная капитанесса, но…»
— Это возможно?
«Да, это возможно».
Паточная Банда веселилась, не замечая Ринриетты. Со своего места она видела их всех — их улыбки, их гримасы, даже безотчетные жесты и брошенные украдкой взгляды, не предназначенные для постороннего наблюдателя. Но она не видела самого главного.
Кто из них — невольный слуга «Аргеста»?
Кто, сам того не подозревая, служит сосудом для невероятной силы?
Корди широко улыбалась, оживленная беседа ничуть не мешала ей сооружать в тарелке причудливую конструкцию из рыбных котлет, шпината, пудинга и зубочисток. Тринадцатилетняя девочка, пытающаяся смириться с тем, что ей никогда не стать настоящей ведьмой. Без своей шляпы, в одной лишь клетчатой юбке и рубахе со множеством карманов, она выглядела беззаботной школьницей, удостоившейся места за семейным столом. Но было ли это ее истинной сущностью или же оболочкой, созданной «Аргестом»? Ее слепая, почти не контролируемая сила — отличное укрытие для его собственных чар…
Габерон вальяжно развалился на своем месте, поигрывая мускулистыми плечами, ворот его белоснежной рубахи, как обычно, был небрежно распахнут. Томный взгляд больших выразительных глаз, подкрученные кончики усов — для канонира «Воблы» каждый ужин в кают-компании был сродни выходу примадонны на сцену. Опасные глаза — мерцающие, по-кошачьи насмешливые — только у канониров такие и бывают. Отчего она взяла, что знает его? Да, их носило по одним ветрам семь лет, но в Габероне до сих пор осталось больше тайн, чем может влезть в огромный рундук. Если он и приоткрывал кусочки своего прошлого, то лишь тогда, когда сам того хотел, и никто не может поручиться, что самый большой и страшный кусочек он не припрятал на потом…
Тренч жадно ел, ссутулившись над тарелкой. Взъерошенный, перепачканный, измазанный свежей смазкой, он походил на вечно настороженного дикого зверька, который с подозрением косится в сторону протянутой руки. Он и на борту «Воблы» остался прежним — молчаливым, хмурящимся, сосредоточенным. Мальчишка, который никогда толком не знал, что такое детство. Но сейчас Ринриетта видела то, что не видела Алая Шельма, сидящая во главе стола — едва заметную улыбку на его перепачканном лице. А ведь он тоже может быть «Аргестом». Сила, которая время от времени завладевала им, заставляя делать «штуковины» — разве это не отголосок настоящей силы, запертой в его долговязом нескладном теле?..
Шму с безрадостным постным выражением на лице ковыряла рагу. Как и прежде, она казалась застывшей тенью, состоящей из одних острых углов, даже взгляд невольно отпрыгивает в сторону, словно опасаясь пораниться. Наемная убийца, из души которой мучительными варварскими ритуалами вытравили все человеческое и естественное, превратив в бездушный инструмент, подчиненный чужой воле. А то, что уцелело, дрожит от страха в своей оболочке, точно перепуганная рыбешка в пустой бочке… Шму выдавал взгляд, который, как она думала, некому перехватить, взгляд, устремленный на ничего не замечающего канонира… И одного только этого взгляда, который, видно, одинаков у всех юных девушек, даже у наемных убийц, было достаточно, чтоб все понять. Но недостаточно, чтобы понять, не спрятано ли внутри нее нечто большее и нечто куда более опасное…
Ринриетта стиснула зубы, так сильно, что заныло в висках. Любой из них мог быть связан с «Аргестом», даже сам того не подозревая. Любой из них мог служить сосудом для существа исполинской мощи с душой ребенка, которое так толком и не научилось разбираться в хитрой карте ветров человеческого мира. Каждый из сидящих здесь был совокупностью странных черт, достоинств и изъянов, но какие из них были естественными, а какие — слепо скопированными или созданными «Аргестом»?..
Кто-то появился на «Вобле» лишь недавно, как Тренч, другие бороздили с ней ветра не один год, но сейчас это не играло никакой роли. Существу с силой «Аргеста» несложно было бы привести их на корабль в другой момент, причем обставить появление достаточно естественно… Кто из них? Кто?..
И почему она решила, что подручный «Аргеста» непременно сидит сейчас за столом? В Паточной Банде состоят не только существа из плоти и крови. Дядюшка Крунч погиб, его память можно не оскорблять подозрениями, но есть и другие… Что если это сам «Малефакс»? Ринриетта ощутила неприятный холодок между лопатками. Видит Роза, в поведении «Малефакса» всегда было много странностей даже по меркам Паточной Банды. Единственный в мире гомункул, способный сохранить рассудок на напичканном магией корабле. Знающий столь много, что невольно возникают подозрения — а не читает ли он мысли?.. Что, если все это время он был тайным подручным «Аргеста»?
Ринриетта помотала головой, чтоб выбросить эти мысли прочь. Если предостережения «Малефакса» правдивы, ей как никогда потребуется предельная концентрация, нечего бередить душу жуткими картинами. Но была еще одна мысль, самый краешек которой выглядывал из-под нагромождения страхов и фантазий. Мысль, упорно возвращающаяся всякий раз, когда она смотрела на девушку в алом кителе, рассеянно улыбающуюся своей команде с капитанского места. Мысль, которую ей придется додумать, как бы противно или страшно не было.
Что, если «Аргест» — это она?
Мир вновь принялся перестраиваться, стремительно и резко. Ринриетта рефлекторно выставила вперед руки, пытаясь задержать его, но кают-компания темнела на глазах, словно превращаясь в выцветший, посеревший от времени, холст. Мгновением позже он рассыпался прямо под ее пальцами.
Она стояла на вершине незнакомого острова, глядя вниз, на кофейную пленку проплывающих облаков. Этот мир был еще проще предыдущих — и остров и небо вокруг него были безжизненны, выхолощены, пусты. Ни людей, ни рыб, ни даже паруса на горизонте. Может, в этом мире она сможет сосредоточиться и понять…
Ни в одной из легенд про Восточного Хуракана не упоминалась его внучка. Что, если у старого пирата никогда не было внучки? Что, если она сама — порождение «Аргеста», созданное специально для того, чтоб хранить самое бесценное сокровище? Что, если она — просто мыслящий сундук, искусственная оболочка?
У Ринриетты никогда не кружилась голова от высоты — старая, воспитанная Аретьюзой, привычка. Но сейчас она испытала мучительное головокружение. Мир уже снова менялся, стремительно и неудержимо. Когда она открыла глаза, никакого острова уже не было. Она вновь стояла на палубе «Воблы», запрокинув голову, под проливным дождем. Капли барабанили по доскам, пронзительно пахло мокрым деревом и парусиной.
Может, никакой Ринриетты Уайлдбриз и вовсе не существовало. Она возникла из небытия подобно Дядюшке Крунчу, в одно мгновение, по прихоти всемогущего существа, наделенная фальшивой памятью о событиях, которые никогда с ней не происходили.
Мир снова задрожал, то ли пытаясь подстроиться под ее мысли, то ли попросту хаотично меняя структуру. Когда он закончил, Ринриетта стояла в зале какого-то роскошного губернаторского дворца, уставленном мебелью красного дерева.
Что, если она никогда не училась на Аретьюзе? И не было никакого продавленного дивана, не было запаха волос Кин, не было мелькающей вспышки гелиографа «Воблы»… Она помнила странности всех членов Паточной Банды, но забыла о своих. Часто ли студентки лучших университетов Каледонии, плюнув на свое будущее, отправляются в открытое небо, куда глаза глядят? Часто ли посвящают себя бессмысленным поискам, выбирая судьбу небохода?
Дворца больше не было. Она стояла на узком мостике боевого корабля, наблюдая за грохочущей в ночи битвой. Горящие во тьме корабли казались причудливыми лампами, бросающими рваные отсветы на багрово-черные тучи.
«Аргесту» нужен был спутник — и она стала таким спутником. Готовым без отдыха бороздить ветра и нигде не задерживаться. Совпадение ли это? Или часть сложного плана, составленного нечеловеческим разумом?
Мир менялся уже безостановочно — то, что секундой ранее выглядело естественным покровом неба, оборачивалось сползающими акварельными потеками, но не успевал новый фон мира соткаться в мелочах, как и сам сползал. У Ринриетты вновь отчаянно закружилась голова.
Она сидела на рее, свесив вниз ноги, и смотрела за размытым узором полярного сияния.
Она шла ночными улицами Порт-Адамса, чувствуя резкие запахи пиратского рынка.
Она стояла в лодке, сжимая в руке гарпун и глядя, как грузно идет сквозь облака раненый кит.
Она сидела на старом продавленном диване, чувствуя запах каледонийской весны и чужих волос.
Она мусолила перо, не решаясь провести на навигационной карте черту.
Она…
Круговерть возникающих и рассыпающихся миров стала непереносимой. Но в этих мирах не было того, кто мог бы дать ей совет, утешить или прийти на помощь. В них вообще ничего не было кроме ее собственных страхов и переживаний.
И тогда она сделала то единственное, что следовало сделать.
— «Малефакс», — сказала она, не открывая глаз, — Начинай.
Ей показалось, что она нырнула с головой в Марево. Только теперь это был не липкий алый туман, пахнущий гнилой рыбой, в котором ей уже приходилось тонуть. Это был мир, созданный по законам, бессмысленным в небесном океане. Он состоял из пространства, которое не имело ничего общего с привычными ей геометрическими формами. У него даже не было размеров — в первый миг она едва не задохнулась из-за его тесноты, но в следующий уже готова была закричать от ужаса, обнаружив себя микроскопической точкой посреди бездонного океана. Человек не мог существовать в этом мире переплетающихся контуров, где все не было тем, чем казалось, но, в то же время, казалось еще более реалистичным, чем было. Вокруг нее скользили тени, которые она не могла рассмотреть — тени событий, абстрактных форм или чужих воспоминаний. Под ногами у нее хлюпали чьи-то размышления, сотканные из эфемерных толкований. Вместо неба распахнулась бездна искаженного смысла, по которой ветер гнал изломанные облака фальшивой судьбы.