Алая Шельма, не дойдя до развороченного проема, остановилась, повернув в пол-оборота голову.
— По заведенной на борту традиции экипаж обычно ужинает в кают-компании в семь часов.
— Вы… Вы имеете в виду… Я…
Алая Шельма кивнула.
— Возможно, ваша помощь еще раз сохранит нам жизни. Сегодня по камбузу дежурила Шму.
— Я… Подумаю над вашим предложением, капитанесса.
Он так и остался стоять посреди разбросанных механизмов, сжимая бесполезный уже магнит и глядя туда, где уже ничего не было, но где сетчатка глаза силилась воспроизвести тускло-алый мазок — отпечаток того, что недавно здесь было.
На высоте в восемь тысяч футов смеркается очень быстро. Тренч даже не заметил, как солнце, весь день маячившее над головой, провалилось куда-то под облака, точно пылающий шар, выпущенный из пушки и теперь медленно плавящийся в Мареве. «Вобла» шла уверенным фордевиндом, поймав парусами легкий вечерний бриз. Она мягко разрезала облака, оставляя за кормой широкую просеку, которая в тусклом закатном свечении казалась разрезом в самих небесах.
«Вобла» шла на север, неспешно покачиваясь на ветру. Тренчу она казалась большой задумчивой рыбиной из числа тех, что редко реагируют на рыбачьи снасти и дрейфуют высоко над крышами домов, не замечая ничего вокруг. Только от этой рыбы душисто пахло патокой. Тренч погладил ее по широкой дубовой спине, потемневшей от времени. Приятное ощущение. Не то, что прогнившая шкура «Саратоги» или тонкие доски рейнландской планктоновой эскадры. И сейчас эта рыбина двигалась курсом на нулевой румб, так уверенно, точно хотела коснуться бушпритом этого недосягаемого нуля. Если она не сменит курса, уже через неделю окажется в тех краях, где никто отродясь не слышал про Готланд.
Тренчу не хотелось отрываться от созерцания облаков. К закату они раздулись, образовав подсвеченные снизу огромные снежные торосы, сквозь которые баркентина беззвучно прокладывала себе путь. Можно было представить, будто корабль движется прямиком сквозь снежные глыбы. Или, еще удивительнее, сквозь огромную массу белой воды, вздымающейся волнами по обеим сторонам борта и образующей пенные закрученные валы. Последнее представлять было даже интереснее, хоть Тренч и знал, что ничего подобного в жизни существовать не может.
Даже если бы кому-то пришло в голову создать специальный корабль для того, чтоб плавать по воде, где найти столь огромный остров и как скопить там такую невообразимую прорву жидкости?.. Это же потребуется целая эскадра водовозов! Но Тренч все равно улыбался, представляя себе, как «Вобла» с шипением разрезает водную плоть острым, предназначенным вспарывать облака, килем.
Сосредоточиться на этом зрелище мешали доносившиеся с нижней палубы звуки, куда более бесцеремонные, чем привычное поскрипывание такелажа и мягкое, как касание материнской руки, шуршание парусов. Звуки эти доносились из кают-компании через распахнутые иллюминаторы и окна. Сперва они казались Тренчу бессмысленными и оглушительными, сущей какофонией, точно грохот растущего циклона.
Прошло время, прежде чем он стал различать в этом шуме ворчливый гул Дядюшки Крунча, звяканье столовых приборов, смешки Габерона, шуршание салфеток, хлопки пробок, голодное сопение Мистера Хнумра, заливистый смех Корди, скрип старой мебели, яростные возгласы капитанессы, щелчки тасуемых карт, звон разбитого стекла, и еще множество звуков, чья природа казалась Тренчу столь же непознаваемой, как само Марево. Но если Марево сохраняет ледяную температуру в любое время года, то звуки, доносящиеся из кают-компании, почему-то казались теплыми, точно тут, в туше «Воблы» находился отдельный отсек с летом, который именно сейчас дал течь.
Тренч поежился. Сумерки на большой высоте всегда холодны. Воздушный океан стремительно отдает все накопленное за день тепло, превращаясь в средоточие иссеченной ветрами пустоты. В этот раз ему не было нужды мерзнуть всю ночь на верхней палубе, кутаясь в старый брезентовый плащ. В этот раз, впервые в жизни, у него была койка, у него была каюта, и, возможно, кроме этого было еще что-то. Что-то, что, в отличие от ледяного ветра, гудящего в такелаже, почти невозможно ощутить, что-то еще более загадочное и непредсказуемое, чем любая из его механических «штук». Что-то, что невозможно было пощупать, ощутить в полной мере, даже выразить словами, но Тренч и не пытался. У старых небоходов есть пословица — если ждать достаточно долго с пустым парусом, рано или поздно поймаешь нужный ветер. Тренч знал, что нужное слово найдется.
Бросив за борт прощальный взгляд, он поправил воротник плаща и стал спускаться в кают-компанию, туда, где гремел, уже не переставая, чужой смех, где звенело стекло, где кто-то уже пел хмельным голосом старую пиратскую песню, щипая струны дребезжащей гитары и едва попадая в такт:
…и взмыла шхуна в высоту
Как молодой нарвал
И капитан, сам старый Бун,
Ее сжимал штурвал
«Прощайте, старые хрычи!»,
Кричал он в облака
К Восьмому Небу понесло
Седого чудака
Грот-мачта стонет и трещит
И рвутся паруса
Ревёт котёл, но шхуна прёт
Упорно в небеса
И всё натужнее подъём
Судьба шалить не даст
Настало время зубы сжать
И сбрасывать балласт
Отправил за борт старый Бун
Бумаги две осьмушки
Цветок календулы сухой
Да перстень от подружки
Монокль, шпатель и кларнет
Нагар с любимой пушки
Кусок бечёвки, портсигар
И пистолет без мушки
Сто тысяч футов над землёй
И стискивает грудь
Сам воздух едок и колюч —
Ни крикнуть, ни вздохнуть
Несется ввысь старый корабль
Рукою сжат штурвал
Мелькнул в разрыве облаков
И где-то там пропал
С тех пор минуло много лет
Иные времена
Восьмое Небо не нашли
Но говорит молва
Что если гром гремит кругом
Шквал крылья распростёр
Над нами пляшет старый Бун
Пират и бузотёр
Остались нам от старика
Бумаги две осьмушки
Цветок календулы сухой
Да перстень от подружки
Монокль, шпатель и кларнет
Нагар с любимой пушки
Кусок бечёвки, портсигар
И пистолет без мушки…
ЧАСТЬ ВТОРАЯГОСПОДИН КАНОНИР
«Если по пробуждению вы обнаружили, что ваше лицо имеет
нездоровый вид, кожа бледна, а поры ее расширены, не
пренебрегайте народными рецептами. Прикажите слуге или
смешайте сами два пуассона сельтерской воды, половину сетье
крепкого «Франш-Коте», чьи плоды выращены не ниже семи
тысяч футов, щепотку асафетиды, дольку лимона и чайную
ложку осетровой икры. После чего добавьте колотого льда и
долейте доверху хорошим выдержанным коньяком. Эта
чертова смесь никак не скажется на вашей коже, но, проглотив
ее, вы, по крайней мере, доживете до завтрака»
…глаза у нее были огромные, из тех, что кажутся бездонными. В таких глазах может утонуть фрегат в полной парусной оснастке, враз уйти на двадцать тысяч футов в непроглядную голубую зыбь. Волосы — роскошные, густые, цвета темного эля, что подают только в трактирах на Вангуарде, и теперь эти волосы, точно мягкие водоросли, щекотали ему шею.
— Не слишком ли долго тебя носило по ветрам, пират? — спросила она вкрадчиво, очаровательно прикусив губу, — Может, пора бы пришвартоваться? У меня на примете как раз есть одна уютная тихая гавань… Хочешь ли бросить там якорь?
— Считай, что мой якорь в твоих руках, дорогуша.
Он потянулся к ней, пытаясь одновременно сорвать рубашку. Непростая задача, когда руки заняты вплоть до последнего пальца, а зубы стучат от сдерживаемой страсти. Неудивительно, что она легко выпорхнула из его объятий, шутливо хлопнув прохладной ладошкой по щеке.
— Ах ты дурачок!.. Правильно про вас, пиратов, говорят, вы все немного того…
— Истинную правду говорят, — забормотал он, сам не понимая, что несет и пытаясь задержать ее, но его собственные руки, обычно сильные и уверенные, сделались непослушными, слабыми, точно двигались в плотной воде, — Еще один поцелуй, моя прекрасная госпожа! Одарите старого пирата еще одним поцелуем и, клянусь, отныне все ветра в этом небе для меня будут виться вокруг вас…
Ему удалось схватить ее за плечи и притянуть к себе. Коснуться на упоительно-долгое мгновение мягкой кожи. К его изумлению она вдруг взвизгнула и вырвалась с неожиданной для столь хрупкой девушки силой:
— Идиот! Что это ты такое творишь, селедочная душа?
Он растерялся еще больше.
— Я… Но ведь… Как бы…
Ее прекрасные губки надулись от возмущения.
— Болван неотесанный! Чего ты ко мне-то лезешь? Икра вон, в ведре под трюмо! И лучше бы тебе заняться ею побыстрее, вместо того чтоб заниматься чем-то подобным!.. Извращенец! Я знала, что у пиратов вроде тебя нравы те еще, но чтоб так…
— Какая икра? — только и выдавил он, чувствуя себя необычайно глупо в полуголом состоянии и не зная, куда деть руки, — Какое ведро?
Она лишь устало закатила глаза.
— И почему со мной всегда так? Только встретится подходящий парень, как окажется извращенцем! Мама мне еще когда говорила — не связывайся с такими…
Только тут он сообразил опустить взгляд чуть ниже приятных выпуклостей на ее платье и беззвучно охнул: вместо стройных девичьих ног от талии начинался рыбий хвост. Большой рыбий хвост, украшенный кокетливыми плавниками с розовым отливом и изумрудной, под цвет глаз, чешуей. Он вздрогнул, рефлекторно подался назад, открыл рот, чтоб что-то сказать, но…
…проснулся.
И чуть не заорал, увидев огромный полупрозрачный глаз, с любопытством пялящийся на него в упор.
— Брысь! — Габерон испуганно замахал руками, уронив подушку, — Брысь отсюда, чертова тварь!