— Любой пиратский капитан вправе устанавливать на своем корабле любые порядки, если те не противоречат Кодексу, — провозгласил он, покачивая босой ногой, чтоб создать над гамаком хоть какое-то движение воздуха, — Можешь поинтересоваться на этот счет у самой капитанессы, она как-никак, несостоявшийся каледонийский законник… В общем, к чему я веду. «Вобла» — весьма либеральный корабль по всем меркам. Здесь можно изводить своих ближних, валять дурака, бездельничать и предаваться всем порокам, известным в обитаемой части воздушного океана. Разумеется, если не попадаться слишком часто. Однако на борту есть правила, неисполнение которых чревато самыми печальными последствиями. Не беспокойся, их всего два, так что не придется сильно утруждать память.
— В чем они заключаются?
— Первое тебя едва ли касается. А второе заключается в том, что на территории «Воблы» запрещены… кхм… любые… эм-м-ммм… отношения за пределами служебных и дружеских.
— Что это значит?
— Что тебе, пока ты член команды, лучше не подкатывать ядра. Не трепать чужие паруса. Не конопатить щели. Не браться за румпель. Не…
— Хватит! — взмолился Тренч, испуганный этим градом идиом, — Кажется, я понял.
— Надеюсь. Это значит, что между членами экипажа запрещены всякого рода связи, будь они даже самыми невинными и платоническими. Сперва, не стану скрывать, это показалось мне кощунством. Выдающийся своим здоровьем и красотой мужчина вроде меня не может месяцами шнырять по ветрам — и не зайти потом в какую-нибудь уютную тихую гавань… Но потом я пришел к выводу, что Ринриетта была не так уж и неправа. В экипаже, который наполовину состоит из прекрасных дам, любые отношения могут привести к катастрофе еще быстрее, чем неправильно взятый курс.
— Но ты же… — Тренч запнулся.
— Что? Флиртую?
Бортинженер поперхнулся.
— Если ты называешь это флиртом…
— Я знаю, что хожу по краю пропасти, — Габерон несколькими легкими движениями поправил прическу, — Ничего не могу поделать, таким уж я создан. Смертельная опасность — мой постоянный спутник. Не так давно я едва не спутал ежевичный лосьон для кожи с розовым ополаскивателем! В общем, если хочешь прожить длинную по пиратским меркам жизнь, не иди против ветра. И не вздумай разводить пары ни с одной из присутствующих в команде дам. Не переживай, на островах за пределами Унии есть немало заведений, в которых уставший пират вправе рассчитывать на необременительную и приятную компанию…
Тренч с таким ожесточением принялся тереть пушку, что даже металл заскрипел.
— Я даже не думал ни о чем… в таком роде.
Габерон зевнул, переворачиваясь на другой бок. Интересно, все готландцы такие бесхитростные караси, которых видно насквозь?
— Надеюсь, приятель. Кроме того, здравомыслящий человек никогда не крутит шашни с ведьмой. Это попросту опасно. А теперь, если ты не против, я немного отдохну. Утро и без того было тяжелым, а я не хочу, чтоб у меня появились морщины из-за недосыпа…
— А первое?
— Ммммм?
— Первое правило. Ты сказал, их два.
— Ах, это… Не бери в голову. Оно гласит, что нельзя предавать своего капитана, что бы это ни значило. И в этом Пиратский Кодекс с ним полностью единодушен. Пират, предавший своего капитана, автоматически приговаривается к смертной казни, имей это в виду. Теперь ты дашь мне отдохнуть?
— Извини, — Тренч опять зашуршал щеткой, — Не буду мешать.
Габерон улыбнулся и закрыл глаза.
Конечно, поспать ему долго не дали. Едва только он погрузился в верхние слои дрёмы, мягкие, как пушистые облака, Тренч опять перестал шуршать щеткой, прерывая ставший привычным ритм.
— Что такое? — сердито осведомился Габерон, не открывая глаз, — Затруднения, господин бортинженер?
— Тише… Какой-то звук…
— Если тебе послышалось что-то, напоминающее пятые склянки, не обращай внимания, — посоветовал Габерон, — Скорее всего, это Шму в очередной раз не смогла донести пустые кастрюли до камбуза. Иногда мне кажется, что только магия старика Уайлдбриза мешает этой девчонке расколотить всю «Воблу» в черепки. Но она старается.
— Нет, что-то другое… — Тренч неопределенно пошевелил пальцами, словно играл на клавесине, — Как будто музыка.
Габерон со вздохом открыл глаза.
— Киты, что ли, поют? Это едва ли, приятель. Они в этих широтах не появляются, не любят чересчур теплых ветров. Когда-нибудь я покажу тебе, как поют киты. Ох, как они поют!.. Иногда даже приходится подниматься на квартердек и палить из мушкета, чтоб они заткнулись и дали наконец выспаться усталому пирату…
— Не киты, — Тренч досадливо дернул бровью, — Музыка. Из патефона. Кажется, из капитанской каюты.
Габерон недоверчиво приподнял бровь.
— Шутишь!
— Нет, теперь отчетливо слышу.
Сам Габерон не слышал ничего, кроме привычного шороха ветра и скрипа дерева — звуков, сопровождающих каждый корабль от рождения и до смерти. Что ж, человеку, который прожил жизнь, возясь с пушками, глупо уповать на хороший слух. Может, оттого среди канониров редко случаются музыканты?..
Габерон вслушивался так напряженно, что едва не перевернулся в гамаке.
— Чуткое у тебя ухо, — проворчал он, силясь восстановить утраченное равновесие, — Что играет-то? Что-то грустное? «Белый кит и луна»? «Багровая порфира[63]»? Что-то из такого?
— Нет, — Тренч уверено мотнул головой, — То же, что обычно. Про Восьмое Небо и старого Буна.
Габерон преувеличенно весело рассмеялся и смахнул со лба пот.
— Ах, это… Это ерунда. «Баллада о Восьмом Небе», дай Роза памяти, кто ее исполняет… Ага. Ансамбль «Барон фон Самстаг и Злая Белая Скво».
Услышав это, Тренч отчего-то не вернулся к чистке пушки. Напротив, бессмысленно вертя в руках щетку, уставился в проем орудийного порта, где смотреть было совершенно не на что, если не считать обрывки облаков, похожие на клочья паутины в углах оконной рамы.
Габерон мысленно вздохнул. Как и все канониры, он отличался прирожденным чутьем. Он всегда чувствовал, в какой момент рявкнет вражеская пушка или когда корабль резко сменит галс, вынуждая орудийную обслугу судорожно менять прицел. Подобное чутье распространялось и на неудобные вопросы. Габерон чувствовал неудобный вопрос еще до того, как тот выпорхнет из чужого рта.
— Она часто слушает эту песню, — осторожно сказал Тренч.
Габерон постарался что-то неразборчиво промычать, надеясь, что это сойдет за ответ. Благо в реплике инженера вопросительных интонаций не было и, формально, считаться вопросом она не могла. Но тот не отстал.
— Она так любит именно этот ансамбль?
Габерон промычал что-то нейтральное. Но инженер оказался приставучее, чем рыба-прилипала.
— Я заметил, она и другие песни слушает. Но тоже про Восьмое Небо. Это… — Тренч нерешительно поковырял пальцем тусклую медь, — Это что-то религиозное? Я имею в виду, все об одном и том же… Я…
— Ох, — Габерон сердито воззрился на помощника, но тот невозмутимо ждал ответа, — Если хочешь поговорить о музыке, найди себе другого собеседника. Моя музыка — скрип лафетов и грохот пушек!
— Чаще всего я слышу скрип расчески и грохот флаконов, — Тренч скупо усмехнулся в свойственной ему манере, чем вызвал у Габерона безотчетное желание схватить первую пролетающую рядом медузу и запустить ему в голову.
— Мужчина должен выглядеть как мужчина, — с достоинством сказал он, — Когда-нибудь ты это поймешь.
— Надеюсь, это случится до того, как «Воблу» выследят по запаху твоих духов, — пробормотал Тренч, морща нос, — Пахнет просто ужасно.
— Это «Квартермейстер», — пробормотал Габерон, чувствуя себя уязвлено, — Стоит по пять крон за унцию, между прочим.
— Ты можешь сэкономить все пять, если раздобудешь дохлого пескаря, пролежавшего неделю на верхней палубе, ушную серу и кочан тухлой капусты.
Вытащив из жилетного кармана белоснежный платок, Габерон помахал им над собой.
— Сдаюсь. Разбит и сметен шквалом твоего красноречия, теряю высоту.
Но Тренч по своей натуре не был жестокосердным, в этом Габерон давно убедился. Наверно, в тот самый день, когда тощий инженер в замызганном брезентовом плаще впервые ступил на палубу «Воблы».
— Прекрати паясничать, — сказал он, морщась, — Я просто хотел спросить про музыку.
— Ты хочешь знать, почему капитанский патефон поет исключительно печальные баллады про Восьмое Небо?
— Да. Мне кажется, такого рода… песни не способствуют хорошему настроению команды.
— А что такое Восьмое Небо, Тренч?
Инженер замешкался. Видно, не ждал подобного вопроса в лоб.
«Так тебе, — мстительно подумал Габерон, наслаждаясь его замешательством, — Вот что у нас, канониров, называется накрытием с первого залпа!»
— Это… Ну, если взять…
— Можешь не шлифовать формулировку. На этом корабле нет ни философов, ни теологов. Ну разве что мы забыли парочку в трюме после прошлого рейса.
Тренч напрягся. Слова из него приходилось вытягивать, но это того стоило — каждое свое слово инженер придирчиво и тщательно взвешивал, тщательнее, чем иные взвешивают порох.
— Это такое… место. В небе, на очень большой высоте, куда не подняться человеку. То есть, как бы выдуманное.
Габерон приподнял бровь.
— Как бы?
— Мифологическое, — выжав такое сложное слово, Тренч надолго замолк, — Считается, что туда попадают души погибших небоходов, да?
— А еще там дуют медовые ветра, облака состоят из сахарной ваты, вместо дождя льется шампанское, а жареная рыба сама залетает в рот. Миленькое местечко, наверно, а?
— Но ведь его не существует, верно? То есть, это только миф, легенда…
— Его не существует, — заверил его Габерон, — Как не существует гигантской рыбы из Нихонкоку, уничтожающей острова. Как не существует Музыки Марева. Как не существует Мудрого Окуня, которого можно встретить на муссоне с зюйд-веста и который знает ответы на все вопросы… Восьмое Небо — старая зажившаяся на свете сказка. Но так уж случилось, что небоходы любят сказки, и чем они глупее, тем лучше.